Понятливая секретарша Зила кивнула, не спеша, с достоинством выпросталась из кресла и направилась к встроенному бару-холодильнику. Для нее поведение любимого начальника, видимо, неожиданностью не было, не то что для меня.
Просторный кабинет Сергея Ивановича был украшен разнообразным оружием, хотя некоторые экземпляры смотрелись на фоне старинных гобеленов довольно странно: например, автоматический гранатомет на груди развеселого пузатого рыцаря, сильно смахивающего на Фальстафа. Впрочем, какой-то шарм в этом, безусловно, был. Главное – начальнику нравилось. Да и самому Фальстафу, похоже, тоже.
– Присаживайтесь, Люточка. – Старый герой ловко подвинул кожаное кресло, не забыв неодобрительно покоситься на меня. – Как ты сейчас, милая?
Девушка опустилась в кресло, тихонько прошептав:
– Спасибо, дядя Сережа.
Вот так номер!
Я решил проявить самостоятельность, отыскал в углу какой-то древний стул, судя по виду – да и по пользовательским характеристикам, как я вскоре убедился, – прихваченный шефом во время одной из экспедиций из подвалов инквизиции в качестве сувенира, и опасливо присел. Впрочем, у меня все-таки хватило ума и такта подождать, пока усядется хозяин кабинета.
И тотчас же отворилась дверь, и секретарша Зила вкатила никелированный столик на колесиках, сервированный на троих. Зила явно было «в курсе», в отличие от меня. Впрочем, хорошо, что приборов было три, значит, меня все-таки брали в расчет. Да и есть хотелось, честно говоря.
Сергей Иванович одобрительно кивнул, потер руки, словно пенсионер в предвкушении выпивки, и сказал:
– Ну, дамы и господа, давайте по-простому, по-походному… Как у нас, героев, принято. За неубитых нами драконов! В общем, за встречу!
И ловко разлил «Меншурийскую светлую» по хрустальным стопкам.
– Может быть, дама будет вино? – призвал я на помощь зачатки политеса.
– Люта у нас хорошо воспитана, – ответил за нее мой шеф. – Поэтому она предпочитает водку.
Не знаю, как насчет хорошего воспитания, но согреться бывшей айме опального барда Авдея явно не мешало. Да и не спорить же с шефом по такому пустяку?
– Итак, – сказал наконец Сергей Иванович, обращаясь ко мне. – Вы, молодой человек, наверное, уже догадались, что Люта в некотором роде моя племянница, правильнее было бы сказать «крестница», но ее народ крестин не признает. Кстати, то, что она эльфийка, ровным счетом ничего не значит – для меня она родственница. Так уж получилось, и когда-нибудь я расскажу вам эту историю… Или нет, вот выйду в отставку, напишу наконец мемуары, вы прочитаете, и всем все станет понятно. Надеюсь, не одну слезу прольют благодарные читательницы над моей книгой. Ну так вот, пока книга не вышла…
Люточка была очень непоседливой девочкой с великолепным магическим даром как и большинство эльфов, она с детства владела магией природы. Стажировалась она в одной из земных виртуалей, там с природой происходило нечто ужасное. Обитатели этой виртуали видели в ней очаровательную, немного взбалмошную и в меру капризную дочку провинциального олигарха. – Тут Сергей Иванович слегка склонил голову, чтобы я понял, кто выступал в роли этого олигарха. Точнее, не выступал в роли, а был, потому что правило «Все необходимое на месте и по местным правилам» распространяется и на начальство. – Однажды Люта встретила некоего малоизвестного автора и исполнителя уличных песенок Авдея и неожиданно для себя стала его аймой. Не стану рассказывать, при каких обстоятельствах это произошло, но именно с этого момента Авдей стал бардом и получил способность играть дороги.
Айму нельзя выбрать, айма же не просто выбирает своего барда – она его творит. Причем творит мгновенно, это, знаете ли, похоже на цепную реакцию. Вы видели когда-нибудь цепную реакцию? Как вам не повезло! Это не то, что люди называют любовью, любовь всегда немного корыстна, и, извините старика, декоративна. Это гораздо серьезнее простого слияния, это слияние не только душ и тел, но и прошлого и будущего. То есть все, что случилось до встречи с бардом и его аймой, и все, что случится потом, получает свое обоснование, становится оправданным с точки зрения мироздания. Извините за высокопарность, но других слов у меня просто нет. Бард растворяется в своей айме, а она в нем…
«А как же наш дорогой классик, – подумал я, – не похоже, чтобы он растворился в ком-то, кроме себя любимого».
– Но этот Авдей оказался слишком… как бы это выразиться, пришит к своему безрадостному миру, как, кстати, и большинство тамошних потенциальных бардов. Врастают они в него, что ли? И что им в этой России, понять не могу, – продолжал шеф, – в общем, одной ему аймы показалось мало, ну что же, и так бывает. В случае появления второй аймы бард, как правило, испытывает нешуточные душевные страдания, но это-то как раз нормально и даже иногда полезно для дела.
