Когда-то это, наверное, было большое село, может быть, даже город. Об этом свидетельствовали развалины старой, вероятно, даже древней церкви на высоком берегу реки, какие-то низкие строения из красного, почерневшего от времени кирпича с забранными ржавыми решетками окошками и провалившимися крышами, порядки черных весенних лип, обозначавших уже несуществующие улицы. Внутри полуразрушенных домов лежали неопрятные сугробы с торчащими из них черными досками. Теперь город-городок съежился до размеров дачного поселка или небольшой деревни, разросшийся Зарайск забрал его жителей, выпил их жизни и вернул, хотя не всех. Уходили работники, воротились дачники. Россия, ничего не поделаешь…
Я шел по раздолбанной, покрытой выбоинами и промоинами, мощенной еще во времена оны крупным булыжником улице, направляясь к деревенскому магазину. Известно, что вся общественная жизнь в российской глубинке сосредоточена возле магазина. Магазина, как здесь говорят, уважительно делая ударение на второе «а». А сейчас вот и вся общественная смерть тоже. Никакой явной опасности вроде бы и не ощущалось, но расслабляться тем не менее не стоило. Похоже, что все, что могло случиться в этом несчастном селении, уже случилось, и теперь до меня никому не было дела, но откуда-то издалека, со стороны церкви, доносился тоскливый и надсадный бабий вой, значит, живые в селе еще оставались, а стало быть, кому-то я мог и не понравиться. И пожелать мне смерти этому кому-то было запросто, особенно сейчас, когда мертвым все равно, а живые не понимают, что же произошло, и по извечной русской привычке ищут виноватого. То есть первого встречного, который хоть немного подходит на эту роль. Боюсь, что я подходил хотя бы потому, что больше было некому. Осторожно обходя оскаленные, словно застигнутые смертью на бегу трупы зарезанных, заколотых и зарубленных разнообразными железяками мужиков, валявшиеся на утоптанной площадке возле магазина, я подошел к уродливому одноэтажному строению с выкрашенными зеленой краской решетками на окнах. Ничего нового и неожиданного для себя у магазина я не увидел. Видимо, продавщица, местная повелительница похмелий, грудастая Афродита, из пивной пены рожденная, не спешила открывать, и мужики, как это часто водится, переругались между собой, да и продавщице навешали угроз. Словесных, конечно, но этого оказалось достаточно. Немудрящий сельский инвентарь исполнил каждое пожелание буквально, и в результате в живых не осталось никого. И почему это мужики поутру прутся в магазин? Ведь, почитай, в каждом доме гонят самогон, ан нет, с утра подавай им казенки, пусть даже и на последние деньги. Обычай такой, или продавщица дает в долг под грядущую зарплату? А может, с женой дело иметь сложнее, чем с хозяйкой пивной долины? Все деревенские бабы гонят самогон, и в то же время борются с пьянством, то есть прячут его от своих мужей и знакомых. Этакая бабья круговая порука. И к чему она? Все равно ведь все закончится той же дурной самогонкой, пусть даже из соседней деревни, для крепости и пущей убойности настоянной на табаке, а то и на дерьме курином.
