Женщина потопталась на крыльце, после чего сунулась обратно в сени, нагнулась, выставив костлявый крестец и перевитые синими венами икры, и с натугой потащила что-то наружу. Что-то оказалось тощим мужичком в дырявых шерстяных носках, линялых трениках и грязном пиджаке, надетом прямо на серую майку. Голова мужичка безвольно моталась, как у дохлого куренка, полы пиджачка завернулись, женщина, раскорячившись, волокла его за ногу. Видимо, в сенях мужичонка за что-то зацепился, потому что баба тихонько выругалась, подобрав блекло-голубую, застиранную ситцевую юбку, переступила через тело и снова нырнула в сени. Повозившись там немного, она вышла на крыльцо и опять схватила мужа – наверное все-таки мужа – за тощую волосатую ногу и потянула на себя. Мужичок вяло сполз по деревянным, когда-то крашенным суриком ступенькам и остался лежать на мокрой дорожке, сжимая в мертвой руке разбитую поллитровую бутылку. Баба, видимо, решила передохнуть, подоткнула подол и устало плюхнулась на ступеньки. Лицо у нее было озабоченное, словно у работника зондеркоманды в концлагере.
– У, ирод, – в сердцах сказала она и несильно пнула мужа в бок. – Ишь, разлегся-то, барин какой! Тебе-то хорошо, покойно, а мне тут уродуйся с тобой. Даже сдохнуть по-человечески, и то не можешь, а туда же, мужик называется! Услышал-таки господь мои молитвы, прибрал тебя, алкаша вонючего!
За мужиком тянулась тонкая струйка крови. В глазнице у него торчала вилка с желтым костяным черенком. Под тяжестью черенка вилка легла на щеку, вывернув белое, похожее на вздувшийся, лопнувший пельмень глазное яблоко. Меня замутило. Наверное, я никогда больше не смогу есть пельмени. Особенно с кетчупом.
Между тем хозяйка дома передохнула и тяжело поднялась со ступенек, продолжая ворчать, что-де и половики все измарал, и скатерть со стола стянул, чашки-плошки перебил, и опять же, помереть-то по-человечески не может, и прочее, прочее… Потом баба снова решительно взялась за синюшную лодыжку и целеустремленно поволокла своего благоверного в огород к большой куче какой-то вонючей даже на вид дряни, где, видимо, по ее мнению, покойному было самое место.
Бросив труп и сполоснув ладони в бочке с дождевой водой, она обернулась, вгляделась в мужа, словно увидела его в первый раз, потом безвольно опустилась на землю и неожиданно для меня снова завыла в голос. Я вздрогнул, растерялся и даже на мгновение вышел из состояний невидимости. Баба этого, к моему счастью, не заметила, всплеснула худыми руками, рухнула на колени и запричитала в голос:
– Ой, да на кого же ты меня покинул, кормилец мой ненаглядный, тополь мой стройный, неломанный, ой, да как же я без тебя, соколика ясного, жить-то буду! Говорила тебе, не буздай эту самогонку проклятую, не лазай в мои похоронки, не шебурши там, не кусочничай, когда надо будет, сама налью, мне на дело или там в праздник какой разве жалко! Да нет же, не слушал, чего ему жена говорит, вот и досвоевольничался, дрочила ты мой запечный, пьянь неуемная!
Баба снова вошла в раж. Перемежая сетования с проклятиями в адрес своевольного покойника, она проковыляла в хлев и появилась оттуда с лопатой в корявых, чуть не дочерна огрубших руках. Видимо, мужа она собралась похоронить прямо здесь, на огороде.
– Церква-то уж сколько годов не работает, а в город к богунам тащить далеконько, – сама себе объясняла она, споро расчищая место для могилы.
Осознание безвозвратной потери, какого-никакого, а все-таки мужа, видимо, накатывало на нее волнами, приступы горя сменялись приступами раздражения и обиды на убиенного мужа. «Вот ирод, помер, даже не простившись! Да на кого же ты меня, паразита кусок, покинул?»
Сняв дерн с места будущего захоронения, баба еще раз взглянула на покойного, хозяйственно выдернула из глазницы вилку, отерла ее подолом и сунула в карман грязной розовой кофты. Потом, словно спохватившись, оперлась руками и впалой грудью на ручку лопаты и снова завыла в голос:
– Вот только вчерась черенок для лопаты приспособил да лопасть наточил, я разве тебе за это не налила? Скажи, не налила? Налила, ироду, а теперь вот этой самой лопаточкой тебе могилку копаю. Уж лучше бы мне с тобой убиенну быть, чем одной-одинешенькой сухой да горький вдовий век вековать…
Договорить она так и не успела. Лопата, на которую опиралась безутешная вдова, сама собой вывернулась у нее из рук, от чего женщина потеряла равновесие и неловко упала на четвереньки. Отточенная, блестящая по краю лопасть крутнулась, как пропеллер, мелькнула в воздухе и с чавканьем врубилась хозяйке в позвоночник. Выполнившая свою страшную работу обессилевшая лопата с жестяным дребезгом упала рядом с кучкой дерна. Тело женщины просело, полуотрубленная голова на миг задралась к небу, харкнула кровью, потом обвисла, руки и ноги подломились, и мертвая баба упала на грудь своего беспутного мужа. Все стихло в поселке. Только слышно было, как куры копаются в куче компоста, мерно постукивает пивной насос в магазине, да где-то безнадежно попискивает дешевый будильник.
