Жгучая боль опоясала ноги и спины тех рабов, кто бежал сзади. Они рванулись вперед – и те, кто был спереди, посыпались в ров на острые колья. Мост ухнул вниз и встал торчком, став неожиданной дополнительной опорой для следующего моста, который, проехавшись по трупам рабов, словно по каткам, надежно соединил края рва. По нему лавиной хлынули кешиктены, волоча осадные лестницы и доставая на бегу мечи и штурмовые крючья.
Последний мост должен был перекрыть ров на пути к проезжей башне. За ним по дороге медленно тащился таран.
Субэдэ, по-прежнему наблюдавший за штурмом со своего излюбленного места на холме, поочередно ткнул пальцем в свою отборную сотню Черных Шулмусов, стоящую у холма, потом в поредевший отряд Желтозубых и в мост, двигающийся впереди тарана.
Барабанщик все понял без слов. Вновь зарокотал наккар, донося до воинов приказ полководца.
Черные Шулмусы рванули коней с места, словно только и ждали приказа, на скаку доставая луки из саадаков. Вслед за ними, гремя доспехами, побежали Желтозубые…
– Смотри-ка, никак гвардию прям на нас послали, – кивнул Егор на приближающуюся отборную сотню кешиктенов, закованных в дорогие черненые доспехи.
– Сдается мне, что вся эта железная саранча, что сейчас под стенами топчется, и есть гвардия, – мрачно пробормотал Кузьма. – А те черти, что на нас прут, – типа над гвардией гвардия.
– Велика нам, выходит, честь оказана, – хмыкнул Егор, вкладывая в желоб самострела новый болт. – Сейчас проверим, какова толщина кишок у той гвардии.
Он едва успел спустить тетиву и удостовериться, что болт пропал не зря – передний Шулмус с черным пером на шлеме кубарем скатился с коня. Но почти сразу же дождь стрел ударил по тыну.
– Ложись!
Кузьма упал, увлекая за собой Егора. По шлемам застучала щепа от взлохмаченной стрелами верхушки тына.
– Прицельно бьют, сволочи, – застонал Кузьма. – Теперь не высунуться!
Через некоторое время к стрелам присоединились круглые железные пули.
– Праштами, что ль, лупят? – подивился Егор, подняв с пола смятый комок металла.
– Это самострелы у них такие, – мрачно ответил Кузьма. И добавил, чуть не плача от досады: – Эх, сейчас же они таран подгонят и раздолбают ворота к чертовой бабушке! А мы тут сидим и как куры по углам щемимся!
А на стене шла сеча.
Над тыном показалась голова. Скуластая харя оскалилась из-под шлема, взметнулась рука с кривым мечом – и улетела в сторону, отсеченная широким лезвием боевого топора. Кешиктен завизжал, рванулся вперед, норовя впиться зубами в ногу уруса – но тут же противоходом вернулся топор, вбив обухом шлем ордынца по самые плечи. Мертвое тело ухнуло вниз.
Игнат усмехнулся – не отвык за торговыми делами топором-то махать.
Из-за его спины справа выметнулась черная рука с круглым кожаным щитом. В щит ударило, из днища вылезло острие метательного дрота.
– Спасибо, Кудо, – кивнул Игнат, размахиваясь для нового удара – кешиктены лезли на стену один за другим.
Кудо не ответил – он был занят. Бросив отяжелевший щит, из которого некогда было вытаскивать ордынский дрот, темнокожий воин обеими руками взялся за копье-меч – и оно закрутилось, словно лопасти мельницы при урагане, одну за другой сшибая со стены черные фигуры. При этом Кудо умудрялся еще и посматривать в сторону Ингата – не требуется ли помощь?
Сосредоточенно работал кривой саблей ибериец Григол. Двое звероватых братьев прикрывали его по бокам, ловко разя врагов железными шестоперами. Каждый удар братьев сопровождался утробным ревом, от которого ордынцы невольно шарахались в стороны. Григол орудовал саблей молча, лишь веселой яростью сверкали глаза из-под шлема…
Никита бросил самострел – не до него – и, выхватив из-за голенища новый нож, всадил его снизу под подбородок лезущему на стену кешиктену. Как-то само собой все получилось.
На руку плеснуло теплое, мигом намочило рукав льняной рубахи, тут же прилипшей к телу. Под подбородком кешиктена лопнул надрезанный ремень шлема. Голова ордынца дернулась, шлем свалился, звякнув об оплечье, укатился куда-то. Следом из разжавшейся руки выпал кривой меч. На Никиту укоризненно глянули раскосые глаза.
«А ведь мы с ним одногодки», – мелькнула мысль.
Тело ордынца обмякло и потянуло за собой руку Никиты. Глаза кешиктена продолжали смотреть на него снизу – но сейчас это были уже не глаза, а пустые бусины внутри кожаных щелей век. Никита понял, что нож, зажатый в его руке, все еще торчит в голове ордынца. Он дернул, кровь хлынула сильнее, заливая рубаху, – и тут его вывернуло.
– Эй, парень, не время блевать-то!
Неизвестно откуда над Никитой возник Васька. Чекан в его руке плясал не хуже скоморошьего бубна. Одним ударом Васька отправил обратно лезущего на стену степняка, вторым перерубил веревку, привязанную к ордынскому штурмовому крюку, что вцепился в стену, словно железный паук.
Желудок выбросил последнюю порцию горечи – и тут прямо перед носом Никита увидел ордынский меч. Дорогое оружие, с рукоятью, отделанной серебряной насечкой, лежало в луже из содержимого Никитиного желудка и крови своего бывшего хозяина.
«Плевать!»
