Никита сглотнул, справился с мутью, плававшей перед глазами, подхватил меч, наскоро вытер его о порты мертвого кешиктена, выдернул из головы трупа нож, взял его в левую руку – и ринулся в битву…
Кузнец Иван перехватил руку ордынца, показавшегося над тыном, вывернул ее противосолонь и, отняв зажатую в той руке железную палицу, обрушил ее на шею хозяина.
Палица попалась знатная. Таких Иван доселе не видывал, хотя за свой век немало всякого оружия через свои руки пропустил. Тяжелый шестопер с зубчатыми перьями словно сам вел руку, требовалось лишь указать направление. Не рассчитав силушку, Иван жахнул со всей мочи по первому попавшемуся степняцкому шлему – а выдернуть не смог. Шестопер легко пробил железо и чуть не по рукоять вошел в череп кешиктена.
Звяк!
Звук пришел слева.
Узкий прямой меч отбил легкую ордынскую саблю и каким-то плавным, словно замедленным движением смахнул голову степного воина. Обезглавленный труп еще постоял мгновение на ногах, повернулся, словно ища потерянную голову, и, звеня доспехом, покатился вниз по всходам.
– Пошли, – сказал Ли, тонким платком вытирая лезвие меча. – Нам туда надо.
И показал глазами на проезжую башню.
Иван отчаянным усилием с треском выдернул из головы трупа полюбившийся шестопер и кивнул:
– Пойдем.
Ли кивнул на оружие кузнеца.
– Хороший ланъацзянь.
– Чего?
– В переводе на ваш язык – «дубинка, подобная течению реки». Оружие моей родины. Наверно, его бывший хозяин успел побывать там при жизни…
И, внезапно помрачнев, быстрым шагом направился к башне, огибая по пути трупы и группы сражающихся. Кузнец бросился следом – зашибут еще Линьку ненароком. Он хоть и дерется знатно, и вид при том делает, что весь из себя такой непробиваемый, – а тоска-то в нем по убитым Ордой соплеменникам сидит сурьезная. Через ту тоску погибнуть по-дурости – раз плюнуть…
Таран вполз на мост, ведущий к воротам, прикрытым днищем подъемного моста.
– Пора, воевода! – гортанно крикнул Григол, но Федор Савельевич его не услышал, отбиваясь мечом сразу от двух насевших на него ордынцев.
– Шшшени дэда! – по-своему ругнулся ибериец и, что-то крикнув братьям, побежал к краю стены, где на железной треноге стояла жаровня, над которой дышал жаром забытый впопыхах котел с кипящим маслом. Рядом с жаровней лежал приготовленный заранее саадак с луком и несколькими стрелами.
По пути рубанув напоследок по чьей-то шее, прикрытой пластинчатой бармицей, Григол бросил саблю в ножны, подхватил саадак, выдернул из него лук со стрелой, обмотанной у наконечника просмоленной паклей, сунул стрелу в огонь, наложил ее на тетиву – и, разогнувшись, в полный рост возвысился над тыном, целя не в черный поток кешиктенов, льющийся через мост на стену, а куда-то в сторону реки, медленно текущей по левую руку от стены.
На лице Григола мелькнула довольная усмешка – похоже, он нашел цель, ради которой стоило рискнуть жизнью, – но прилетевшая из-под стены стрела с черным оперением сорвала ту усмешку с его лица, разорвав щеку.
Григол сцепил зубы и, преодолевая боль, попытался восстановить прицел. Но вторая стрела тупо ударила его в живот – отряд кешиктенов прицельно бил по защитникам крепости с противоположной стороны рва.
Горящая стрела ушла в небо. Ибериец уронил лук и медленно сполз вниз.
– Гришка! – бросился к нему скоморох. – Держись, Гришка, сейчас вытащим!
Рядом с Васькой к иберийцу бежала Любава. С ее меча на бегу срывались капли чужой крови. Своя тоже промочила левое плечо немой дружинницы, но в ее глазах плескался тот яростный огонь битвы, при котором на свою боль отвлекаться недосуг.
– Там… там запал, – прохрипел Григол, стараясь удержать ускользающее сознание. – Скажите воеводе…
– Какой запал?
Скоморох склонился над раненым и с тревогой заглянул в глаза иберийца.
– На стрэле яд, – раздался над головой Васьки гортанный голос. – Он тибя нэ видит. Мы понэсем.
Васька поднял голову. Над телом раненого стояли двое звероватых иберийцев с окровавленными шестоперами в руках.
– Несите, – кивнул Васька. – К этому… к Рашиду несите. Он от любого яда травку найдет.
Братья подхватили бесчувственного Григола и бегом припустили вниз по всходам. Васька же, отыскав глазами воеводу – тот только что справился со своими ордынцами и высматривал, кого бы еще угостить мечом, – набрал в грудь поболе воздуха и гаркнул во все горло:
– Федор Савельич! Тут ибериец что-то насчет запала говорил!
Но на воеводу уже наскочил приземистый щекастый кешиктен, верткий как ласка и сильный как буйвол. Меч ударился о меч, искры сыпанули на дощатый помост крепостной стены.
– Давай сам! – выкрикнул Федор Савельевич, на выдохе опуская клинок. – Стреляй, язви тя в душу!
Однако кешиктен оказался опытным воином. Подставив круглый щит под удар воеводы, он сам перешел в наступление, ловко орудуя длинным, чуть изогнутым мечом.
Васька метнулся к луку, который выронил ибериец, пока абсолютно не представляя, в какую такую цель требует воевода послать горящую стрелу.
