– Будь, по-твоему, оставим бабу в покое, но у вас еще есть возможность поразмыслить и принять правильное решение, – не отступал Звягин. – Завтра в восемь часов утра Миха приедет в ГАИ. Поговорите с ним. Он – человек добрый и щедрый. Войдите в его положение. У него через неделю свадьба, жена красавица, души в ней не чает. Из очень богатой и знатной семьи, а он здесь застрял. Что о нем подумает невеста. Это для него выгодная женитьба, и не намерен упускать свой шанс. Не из тех людей, кто пасует и отступает перед трудностями. Как дикий раненый кабан, идет напролом.
– Будет у него шанс, последний…,– многозначительно произнес Дмитрий Алексеевич.
– Вот и хорошо, вы разумный человек. Я в том не сомневался, – обрадовался такому финалу диалога Звягин. – Из любой ситуации есть разумный выход. Значит, так ему и передать?
– Так и передай, сам бы мог приехать, а не присылать тебя, – упрекнул Азарцев. – Обошлись бы в таком деликатном деле и без посредников.
– Он не решился появиться сам, совесть его заела. Жаль девочку погибла в расцвете лет, никому, а сырой земле, досталась. Подарок, презент возьмите, – вздохнул Костя и принялся совать в руки Дмитрия Алексеевича доллары и пакет с коньяком и закусками, но тот решительно отвел их рукой, словно ему предлагали чумные вещи.
– Напрасно, – огорчился Звягин, уверовавший в то, что удалось уломать, ублажить и, натянуто улыбнулся.
– Мы с Чадухом, сами разберемся, – пообещал Азарцев. – Задаток, аванс мне сейчас не нужен. Не горит.
– Значит, шанс еще есть. Завтра в восемь часов, в ГАИ, запомнили?
– Запомнил, в восемь в ГАИ, – сухо повторил Дмитрий Алексеевич в надежде поскорее отвязаться от назойливого посетителя.
Звягин, довольный исходом встречи, пошел по улице к темному силуэту машины, предусмотрительно оставленной в пятидесяти метрах от дома. В сознание Дмитрия Алексеевича закралось подозрение, что Чадух находился в машине и не осмелился своим приходом осквернить светлую память убитой им Даши.
– Кто это был? – спросила Софья Павловна мужа, когда он возвратился в гостиную. – Не убийца ли приезжал?
– Нет, его напарник, Звягин. Ночью, как вор приехал, взятку совал, чтобы я родную дочь предал. Шакалы, до чего додумались. Для них нет ничего святого, считают, что все продается и покупается, – возмутился он.
Потом обратил свой взор к жене: – Меня беспокоит мысль, что убийца может избежать наказания.
– Но ведь факты против него, – недоумевала она. – Был пьяным за рулем, превысил скорость, а потом еще и пытался скрыться…
– Хотя факты и упрямая вещь, но нынче научились ими ловко манипулировать в зависимости от того, кого они касаются, а не от обстоятельств дела, – ответил Азарцев. – Зимин мне сказал, что Игорь, как лицо заинтересованное, не может быть объективен. Им движет обида, месть за гибель невесты.
– Есть же второй свидетель, Ивченко?
– Я вчера позвонил ему в Иркутск. Спросил, подтвердит ли он свои первоначальные показания в суде? Он сослался на то, что болен и не желает связываться с милицией и этими «крутыми отморозками». Так и сказал. Похоже, что уголовное дело разваливается на глазах.
– А если жалобу министру или прокурору написать, – робко посоветовала жена.
– Пустое дело, – безнадежно махнул он рукой. – Необходимы другие действия, чтобы злодей не остался безнаказанным, чтобы кровь нашей дочери была отмщена.
– Дима, что ты задумал? – насторожилась Софья Павловна, но ее вопрос остался безответным.
Они долго молчали, прислушиваясь к тишине. «Господи, сохрани его от искушения, дай здоровье его телу и ясность уму», – подумала она, незаметно осенила его крестом и пожелала:
– Спокойной ночи, Дима.
– Спокойной ночи, Соня, – ответил он, понимая, что и эта ночь как и прошедшие, не принесет успокоения.
13
Они шли по пустынном берегу моря – отец и дочь. А вокруг ни одной живой души. Азарцев удивился этому странному обстоятельству, ведь середина жаркого лета, а на пляже, на золотистом песке – никого, у самых ног плещется лазурная волна.
Отец с радостью ощущает в своей руке теплую ладонь дочери. Она в белом, прозрачном платье, на хрупкие плечи струятся нити каштановых волос. Тонкая талия обвита поясом. Дмитрий Алексеевич с надеждой всматривался в черты родного лица: злато-карие глаза, длинные ресницы, аккуратный носик и губы с легким налетом перламутра.
«Глаза у дочери, действительно, мои, да и характер, умница Дашенька, – с гордостью думает он. – Станет инженером-программистом, выйдет замуж, появятся детишки, внуки и внучки.. Будет нам с Соней на старости лет утешение».
– Пап, я хочу купаться, – произносит она.
– Вода холодная, ты простудишься и заболеешь, – отвечает он, не выпускал ее теплой руки.
– Пап, но ведь сейчас лето, мне жарко.
– Ты намочишь платье, – не соглашается он и с ужасом чувствует, как ее маленькая ладонь выскальзывает из его руки. Пытается сжать пальцы, но они не слушаются, словно одеревенели. Видит, как дочь входит в воду по колени, по пояс, по грудь…
– Даша, доченька, вернись! – зовет он и понимает, что она его не слышит. Вдруг издалека с рокотом накатывает огромная волна.
