«Где я?» – хотела спросить она, но ее губы и язык были немыми и бесчувственными и не хотели слушаться.
Волна тревоги пробралась через плотный туман, который окутал ее. Что-то с ней не так! Это был не сон! Это была реальность!
– Я фрау доктор Фурманн, – сказал женский голос. – Вы в реанимации больницы в Хёхсте.
Реанимация. Больница. Это, по меньшей мере, объясняет этот изматывающий нервы писк и гул. Но
Как ни ломала Ханна себе голову, она не могла вспомнить ничего, что объясняло бы ее положение. Была только пустота. Черная дыра. Обрыв пленки. Последнее, что она помнила, была ссора с Яном после вечеринки. Он вырос как из-под земли, когда вдруг оказался перед ней на парковочной площадке, и его вид по-настоящему напугал ее. Он был ужасно зол и, грубо схватив ее за плечо, причинил ей боль. Наверное, у нее на плече остался синяк. Что вообще произошло?
Обрывки воспоминаний порхали в ее голове, как летучие мыши, связывались в мимолетные отрывочные картины и опять разрывались. Майке. Винценц. Голубые глаза. Жара. Гром и молния. Пот. Почему Ян был такой злой? И опять эти голубые глаза, окруженные образующимися при смехе складочками. Но ни одного лица, ни одного имени, никаких воспоминаний. Дождь. Лужи. Чернота. Ничего. Проклятье.
– Вы чувствуете боль?
Боль? Нет. Тупое потягивание и пульсация где-то в теле, она не могла определить, где точно. Неприятно, но вполне переносимо. И шум в голове. Может быть, она попала в аварию? А на какой машине она ездила? Как ни странно, но тот факт, что она не может вспомнить, какой у нее был автомобиль, пугал ее больше, чем то состояние, в котором она находилась.
– Мы даем вам сильные обезболивающие средства, от которых вы испытываете слабость.
Голос врача звучал как далекое эхо, становился все более невнятным и растекался в бессмысленном соединении слогов.
Нет сил. Спать. Ханна закрыла левый глаз и провалилась.
Когда она в следующий раз проснулась, за окнами было уже почти темно. Было трудно держать один глаз открытым. Где-то горела лампа, скудно освещая пустое помещение. Ханна почувствовала движение возле своей кровати. На стуле сидел мужчина в зеленом халате и зеленой шапочке. Его голова была опущена, а рука лежала на ее плече, от которого куда-то шли какие-то провода. У нее екнуло сердце, когда она его узнала. Ханна опять закрыла глаза. Она надеялась, что он не заметил, что она проснулась. Ей было неприятно, что он увидел ее в таком состоянии.
– Мне жаль, – услышала она его голос, который показался ей совершенно чужим. Может быть, он плакал? Из-за нее? Похоже, ее дела действительно были плохи!
– Мне так жаль, – повторил он шепотом. – Я этого не хотел.
Боденштайн сидел за письменным столом в своем кабинете и размышлял о Майке Херцманн. Ему редко приходилось видеть такую горечь на столь юном лице, столько страха и с трудом подавляемого гнева. Было заметно, что она перенесла сильный стресс, но тем более странным казалось лишенное всяких эмоций равнодушие, с которым она отреагировала на сообщение о нападении на ее мать. Это было необычно. Столь же на удивление скупой была реакция Винценца Корнбихлера. Сначала мужчина произвел впечатление открытого и искреннего человека, но в ходе разговора проявил себя с совершенно противоположной стороны. Он рассказал, что в среду уже однажды побывал у дома своей жены. Этим он навел на себя подозрение. Ненамеренно? Или им двигал порыв раскаяния, который испытывают многие преступники, когда их мучают угрызения совести?
Куда поехала Ханна Херцманн с незнакомцем, после того как ее муж прекратил преследование?
История Винценца Корнбихлера была правдивой до тех пор, пока он действительно не заправился в ночь со среды на четверг в 1.13 на заправке Вайльбах, о чем свидетельствовала видеозапись с камеры наблюдения на заправке. Его алиби в ночь с четверга на пятницу – бистро в Бад Зодене – должны сегодня проверить коллеги. Остальное могло быть в равной степени как правдой, так и ложью.
Боденштайн еще раз прочел предварительный протокол судебно-медицинского обследования Ханны Херцманн. Интересно, в каком она сейчас состоянии? Вышла ли она уже из наркоза и осознала ли, что с ней произошло? Физически она, вероятно, восстановится, но Боденштайн сомневался, что она сможет когда-либо морально справиться с этим надругательством.
