Злые духи полностью

– Нет уж, пусть на тебя, – вздыхаю я.

– Да, пожалуй, это лучше, – соглашается он серьезно, – ведь мое лицо тебе так нравится. А девочка, потом, пусть будет в тебя.

– Какая девочка? – с изумлением спрашиваю я.

– Второй ребенок у нас будет девочка, – говорит он спокойно.

– А потом еще мальчик, а потом две девочки? – говорю я с горьким смехом.

– Да почему же нет, Тата? Что может быть лучше семьи, где много детей? Они так милы!

Я смотрю на него и иронически говорю:

– Я пишу картину. Один лезет в краски, два дерутся, я кормлю четвертого, пятый сел на мою палитру, шестой приносит дурные баллы из гимназии, седьмой…

– Тата! – резко прерывает он меня. – К чему эта ирония? Ты прекрасно знаешь, что ты этим делаешь мне больно.

– Я только рисую тебе картину многочисленной семьи художницы. Нет, я не хотела бы иметь дюжину детей!

Он молчит и берет газету. «Надулся, – думаю я с досадой. – Пусть дуется, я сейчас ухожу в мастерскую». Пока я одеваюсь, он не поднимает глаз от газеты.

– До свидания, – целую я его в лоб.

Он хватает мою руку и говорит умоляюще:

– Тата, неужели ты его не будешь любить?

– Полно, милый! Я, может быть, дурная женщина, но ребенка своего я буду любить. Ведь и собака любит свое потомство, а я еще не совсем нравственный урод.

Это просто несносно: я, кажется, не имею права пошевелиться, нагнуться, повернуться!

– Тата! Ради бога! Ты повредишь ему!

Вчера вышла целая сцена. Я оступилась на лестнице – он побледнел как полотно и почти грубо крикнул:

– Смотри себе под ноги!

Работать не дает:

– Тата, походи, пожалуйста, ты так долго сидела.

Идем гулять.

– Не иди скоро, не устань, не споткнись, тут ступенька, тут камень.

– Эдди, – говорю я в отчаянии, – ты выводишь меня из терпения! Ты заботишься о моем физическом здоровье, но этот извод так действует мне на нервы, что я, кажется, заболею!

– Ах, Таточка, милая, не волнуйся, пожалуйста, я буду молчать. Я ничего больше не скажу, ты только не иди так скоро по лестнице.

– Отстань ты, ради всего святого!

Васенька тоже бесит меня.

Старк заразил его своей манией. Они по целым часам говорят об этом совершенно серьезно, а вчера увлеклись до того, что стали обсуждать, какой университет лучше в Европе для молодых людей!

– Васенька, – говорю я ему по уходе Старка, – чего вы-то радуетесь?

– Да я люблю ребятишек.

– Да мало ли ребятишек на свете?

– А это будет как бы братец или сестрица единоутробные. Ведь вы мне мамаша. – И он собирает лицо в морщинки.

– Да ведь вы мне пророчили, что все ненадолго?

– Ну, мамаша, теперь вы это бросьте думать, – говорит он неожиданно строго, – теперь вам хвостик пришит! Так что уж не рыпайтесь, делать нечего.

– Сама вижу, Васенька, что делать нечего.

Кончаю Диониса. Пусть там будет что будет, а Диониса я закончу. Тогда и подумаю о всей своей жизни, о том, что делать дальше.

Написала в Петербург, что остаюсь еще на некоторое время. Задержала меня фигура сатира, которую я переделывала по совету Латчинова и Васеньки. Как я обязана тому и другому – они так много помогли мне в моей работе. Васенька мне помогал в разработке деталей: бегал по музеям, срисовывал, рылся в библиотеках, приносил выписки. Латчинов же прямо вдохновлял меня. Он сидел целыми часами около меня и рассказывал что-нибудь о культе Диониса, о его изображениях.