Злые духи полностью

Тут-то он призвал к себе на помощь всю свою великую любовь к ней. Он увидел, как ей его жалко, как ей неловко, и он переломил себя: не зарыдал, не стал упрекать, проклинать, а она, полная новой страсти, с бессознательной жестокостью, заговорила о своей любви к Подгуре, о своих с ним свиданиях, сначала на улице, в скверах и о последнем, где-то в гостинице.

– Сеня, прости, я потеряла голову, мне казалось, что если он не будет моим, я умру… умру! Он сначала боялся, – говорила она со счастливым смехом, – отговаривал, говорил, что я гублю себя, и не устоял, не устоял, он мой, мой, мой!

В последний раз, когда весь театр бесновался и кричал, вызывая его, я стояла гордая, как царица, и твердила себе:

«Вы все в восторге, в упоении, все женщины были бы счастливы его словом, его взглядом, а он – мой, мой!»

Сеня слушал и сжимал кулаки.

А Мурочка была так прелестна в этом порыве беззаветной страсти.

– У него жена и ребенок, – пробормотал он.

– Ах, Сеня, не говори об этой женщине! Мещанка… кухарка. Не говори, страсть не рассуждает, настоящая любовь, которая соединила нас, ломает все на своем пути, все, все!

Целый месяц он ходил как потерянный.

А что ж, может быть, эта страсть теперь сгорела, прошла, и она, разбитая, вернулась к нему.

Если так, он придет и скажет ей: «Будь моей женой, мое дитя, моя любовь, израненная, больная, будь моей женой. Чисто и свято чувство мое, и не считаю я, как другие, за преступление, что моя белая бабочка, подхваченная волной жаркого ветра, опалила крылышки о пламя костра. Костер этот зажжен не нами и не в наших силах бороться с его пламенем».

Уже четверть часа Сеня дожидался Мурочку на указанной скамейке.

Белая ночь, тихая и теплая, вся в нежно-лиловых тонах, медленно и ласково отбирала небо и гладь пруда у золотисто-оранжевой вечерней зари.

Звуки оркестра едва-едва доносились до Сени.

Она придет сейчас, сейчас…

Он увидит ее глаза, ее бледное прелестное личико и… может быть, счастье вернется.

Наконец! Ее грациозная фигурка в темном костюме торопливым шагом идет к нему.

Он вскакивает, хватает ее ручки и прижимает к своим губам.

Эти ручки дрожат, она опустила голову, и большая черная шляпа совершенно скрывает ее лицо.

Она опускается на скамейку, дышит тяжело и с трудом, и вдруг истерическое рыдание вырывается из ее груди.

– Мурочка, милая, дорогая, – говорит Сеня, садясь рядом.

– Перестаньте… не плачьте… ах, боже мой! да что такое случилось? – Он совершенно растерялся и только все крепче и крепче сжимает дрожащие ручки.

– Я умру, умру, Сеня; я не хочу жить, не хочу!

– Родная… хорошая… да в чем дело… скажите… я для вас… возьмите жизнь мою… не плачьте, ради бога: вон какие-то офицеры идут.

Мурочка прижимала платок к губам, едва сдерживая рыданья.

– Мы виделись в гостинице два раза, потом он стал говорить, что дорожит моей репутацией… потом… он уехал на гастроли, и целый месяц ни одного письма… одна открытка, которую я могла бы показать всем… А теперь он вернулся и не пишет… и не едет… Сеня, я умру…

– Мурочка, он, может быть, не вернулся еще.

– Я узнала из газет, вот уже четыре дня… он на даче… в Озерках, я два раза ездила… не застала. Я оставила письмо, я написала, что не могу жить без него… что я отравлюсь, а он и сегодня не приехал. Наверное, эта женщина перехватила письмо. Я не запечатала, потому что она дала мне только бумагу, а конверта у нее не было…

И она опять залилась слезами.

– Мурочка, может, он занят чем-нибудь, у него нет времени.

– Нет! Я чувствую… Сеня, голубчик, у меня к вам такая большая просьба.

Я понимаю, что это жестоко заставлять вас… но мне больше не к кому обратиться, а если он не придет, я умру! Поезжайте к нему, отыщите его, скажите… что если… если… у меня яд… сулема.

– Мурочка, ради бога, что вы говорите, – в ужасе восклицает Сеня.

– Нет, Сеня, это решено. Моя жизнь разбита… мне не для чего жить: и все эта проклятая женщина! Она хочет его удержать… она… Сеня, если вы еще любите меня хоть немного, пойдите, скажите ему, чтобы он пришел, хоть последний раз, хоть объясниться.

И Мурочка с тихим плачем прижалась к плечу Сени.

Сеня тихо обнял ее, согревал ее холодные руки, сердце его разрывалось от ревности, жалости и негодования.

Как велика его любовь к этой доверчиво прижавшейся к нему дорогой девушке.

Он пойдет, пойдет к Подгуре и притащит его к ней, живого или мертвого.

Рвется его сердце от ревнивой боли, но он сделает все, только бы была она счастлива, только бы не отогнала его и позволила остаться хоть другом, хоть братом.

Он теснее прижал к себе ее тоненькую талию.

Они оба молчали, а лиловые сумерки ночи охватили и небо, и пруд.

На другой день Сеня приехал в Озерки около часа. Дорога до дачи Подгуры показалась ему ужасно длинной, и он злился, что не взял извозчика.

Он вошел на террасу, прошел гостиную, не встретив никого.