Брат Паулюс взял Лиз за руку, «выдернул» ее из сундука и усадил к себе на колени.
- И буду целовать. Совсем не как сестру! – сказал Паулюс и тут же выполнил свое обещание. Правда, вскоре отвлекся и тихонько спросил: - Как думаешь, может, надо что-то сделать?
Лиз, совершенно не желавшая, чтобы он отвлекался, нахально провела ноготком по его шее, уйдя им за ворот сутаны, и томно прошептала:
- А как же тайна исповеди? Или как там эта хрень у вас называется?
Паулюс тихонько зарычал. И, не ответив, стал с любопытством разбираться во всевозможных крючках, лентах и кружевах, прикрывавших столь соблазнительные части тела девушки. Он так и не понял, из какого королевства она прибыла, и потому не стал особенно удивляться ее одеянию. В Трезмоне он никогда такого прежде не видел, но, может, Лиз приехала очень издалека, и там принято, чтобы женщины носили именно такую нижнюю одежду. Впрочем, все это крайне его возбуждало. Поцелуи его становились все настойчивее, а движения все нетерпеливее.
- Стой, стой, стой, – выдохнула Лиз между поцелуями, - так нельзя… Полудурок твой, и правда, уедет же! И ничего не узнает! А ей куда? Что там у вас падшие женщины делают? Топятся?
Она отстранилась и влюбленным взглядом воззрилась на монаха. Паулюс тряхнул головой, чтобы вернуть некоторую стройность мысли. И уставился на Лиз.
- В монастырь уходят… Думаешь, надо сходить к Скрибу? – разочарованно спросил он.
- Монастырь – нудятина. Я бы там через неделю свихнулась. Так что вариантов нет! Надо идти, - заявила она и поцеловала уголок его рта.
Вздохнув, брат Паулюс еще раз прошел быстрыми жадными поцелуями вдоль уже немного съехавшего в сторону кружева на груди Лиз и заставил себя оторваться от этого захватывающего занятия.
- Ну… я пошел? – он еще надеялся, что она передумает.
- Я буду ждать тебя, мой герой! – восторженно воскликнула Лиз. Был бы в руках платочек – помахала бы ему на прощание. Но платочка не было. Был только какой-то немыслимый шквал влюбленности, от которого сносило башню.
Монах обреченно покинул свою комнату, не менее обреченно проделал знакомый до оскомины путь к комнате Скриба и, почти болезненно осознавая, как сильно ему сейчас хочется быть рядом и вместе с Лиз, обреченно постучал в дверь… придворного музыканта?.. маркиза?.. полудурка!..
Ответом ему была тишина. Неужели спит? Монах хмыкнул. Любовь у него, а сам спит… Он толкнул дверь, взял со стены факел и зашел в покои Сержа. Осмотрелся. Комната была пуста. И что теперь делать? Да ну их всех к дьяволу!!!
Паулюс выскочил в коридор и, подхватив мешавшую сутану, помчался к себе. К Лиз!
Но и здесь его ждало разочарование. Лиз спала. Она заснула на стуле, опустив голову на сложенные на столе руки. Монах тихонько подошел к девушке, поцеловал ее в макушку и перенес на кровать. Бросил рядом на пол тюфяк, шепнул: «Сладких снов, сестра моя!». И вскоре заснул и сам.
XXII
- Любезный дядюшка! Вы вновь перепутали фигуры.
- Я никогда не путаю фигур, болван!
Маглор Форжерон вскочил с кресла и заметался по огромному каменному залу, освещаемому факелами. Галстук ему явно мешал дышать, и он яростно рванул его. А потом свирепо посмотрел на Петрунеля.
- Отдайте мне ожерелье, и все закончится, - вкрадчиво заговорил мэтр.
- Оно никогда не принадлежало мне. И никогда не будет принадлежать.
- Тогда оно достанется королю Мишелю. И мы оба с вами потеряем.
Форжерон рассмеялся, и факелы дрогнули – пламя их растерянно заметалось, а, успокоившись, выровнявшись, опасливо потянулось к потолку.
- Нет, все же ты – болван. На кой черт мне сдалось ожерелье? Теперь, когда месть свершится. И последний из рода де Наве погибнет на рассвете! Он сам так сказал.
- И вам не жаль его, дядюшка? Король Александр отдал вам жизнь супруги ради своей. А король Мишель…
- А король Мишель – глупец! – отозвался Маглор Форжерон, не желая слушать. – Проклятие не перехитрить.
- Но ведь и ваша любимица любит его. Вы сами видели в зеркале времен, - Петрунель хохотнул и щелкнул пальцами. Факелы послушно осветили зеркало, отражавшее картину, за лицезрением которой он застал Великого магистра.
- Вы, дядюшка, старый паскудник, - заявил Петрунель, - ведь и за сестрицей своей так же смотрели, поджидая, когда она понесет? Украли не одну жизнь, а две?
- Теперь будет одна. Король сказал.
- И все-таки две, потому что ей вы разобьете сердце. Не то, чтобы я испытывал жалость … Всего лишь еще одна Ева пала… Но отдай вы мне ожерелье, я бы вернул короля нынче же, он бы не разбудил заклятие Змеиного дня. И не пришлось бы его убивать – они оба будут достаточно наказаны по разные стороны столетий. Отдайте мне ожерелье, дядюшка. Смиритесь – довольно вам занимать место, для которого вы слишком стары и слишком мягки.
- Она не любит его. Не любит, Петрунель! – упрямо отвечал старик, потом замер и посмотрел на племянника. – Я не поверю до тех пор, пока она не отдаст ему ожерелье.
- Но будет слишком поздно. И вам придется убить его, убив тем самым ее.
- Я убил возлюбленную сестру свою. Ты думаешь, смерть Мари меня остановит?
