В мгновение ока две женщины меняются местами: хозяйка превращается в гостью, а гостья – в хозяйку. Старуха внезапно становится такой огромной, что кажется, если захочет, раздавит испуганную птичку.
Эвелина ведь тоже когда-то была человеком, только вот трескучий мороз лишил ее тела, которое она принимала как должное. Крутила бедрами перед соседскими мужиками, строила глазки давно женатым и вполне резонно отзывалась на «ведьму». Как же, с ее-то зелеными глазами!
Как-то ночью на деревню набежали волки, и так получилось, что никто не услышал криков о помощи, никто не мог протянуть руку, даже если бы пожалел местную вертихвостку. Эвелина – ее тогда звали, конечно, по-другому – как раз возвращалась из леса с корзиной, полной душистых трав. Оставалось ведь совсем чуть-чуть до первых огоньков, но животные оказались быстрее.
Она помнит только самую первую боль, которая стрелой пронзила грудную клетку. Сначала был шок, абсолютное неприятие реальности. «Это сон», – думала она, и мысль непрестанно повторялась, закольцовываясь в некое убеждение. В конце концов она поверила, что спит.
Последнее, что она увидела, была сидевшая на кустах зорянка. Крохотная птичка с морковной грудкой и головой смотрела ей прямо в глаза, не обращая внимания на беснующихся неподалеку хищников. Их взгляды переплелись. Не в силах смотреть вперед, Эвелина выбрала эту крошку для того, чтобы та утешила ее, и птица не подвела. Она была по-человечески участлива, или, по крайней мере, Эвелине тогда так показалось, когда она как зачарованная смотрела в эти крохотные глазки-бусинки на склоненной набок головке.
Волки были милосердны. Нетронутым осталось лицо и почему-то – руки. Так она и попала в Беловодье, наполовину птицей.
Было это давно, еще на заре времен, и Эвелина почти забыла, каково это – бояться. Но теперь старое чувство вновь просыпается в онемевшей груди. Напоминает о себе, скребется изнутри, словно запертый в клетке дикий зверь.
Эвелина не готова вновь пережить кошмар своей прошлой жизни.
«Так ты не за яблочком явилась», – вдруг осознает она, неотрывно пялясь на старуху, но произнести вслух язык не поворачивается. Она будто онемела, превратилась в запечатанный колодец, обмельчалые воды которого теперь тихо уходят в землю.
Прохладный ветерок поцелуем касается волос, нежно обвевает шею и проносится дальше, по своим сверхважным делам.
Эвелина не успевает опомниться, как старуха, заметно прихрамывая, ковыляет в сторону лесной тропы.
И тогда Эвелина понимает, что грехи прошлого будут преследовать ее вечно. И после первой смерти, и – каким-то мистическим образом – после второй. Они зацепятся за ее тень, лягут теплым шарфом ей на плечи, змеей обовьют тело и в итоге сольются с ней в единое целое.
Прежде, в другой жизни, она, может, и верила в то, что после смерти что-то есть, но особенно об этом не думала, потому что все это должно было быть потом. Так как здесь Эвелина привыкла подслушивать, как читают люди на земле, то сразу вспоминает сказанное кем-то однажды:
Эвелина оглядывается на свой сад, на сверкающие на солнце бочкиˆ спелых яблок. Вслушивается в тишину. Где-то далеко шумят молочные реки, шепчутся о своих земных жизнях люди, но это все отголоски, капли в чашке, где еще совсем недавно дымился крепко заваренный чай.
Проходят дни, за ними месяцы, годы. Здесь нет времени, как нет и истории, но если бы кому-то вдруг удалось пронести в зачарованный сад часы, то они бы сделали не одну тысячу оборотов, прежде чем Эвелина пришла в себя.
Она оборачивается вокруг и не узнает место, которое оберегала столь бережно и усердно. Засохшие стволы, торчащие над землей развороченные корни уже не кричат и не стонут, а молчат о том, что ушло и больше не вернуть назад.
Ни одного яблока – ни одного плода! – даже самого маленького и неказистого. Солнце – и то, кажется, больше не любит эту землю и всеми силами обходит стороной.
Это неправда! Это сон! Но почему она тогда столько лет не может заснуть?.. Только закрывает глаза, вжимает голову в пернатое тело, а в голове пчелиным роем проносятся мысли и образы, которые она отчаянно пытается забыть.
Необратимость – вот что пугает больше неопределенности. То, что нельзя вернуться к островку стабильности, который появился у нее, несмотря на все прегрешения и дурные мысли.
Рука сама нащупывает обледенелый ствол молодой яблони и сжимает так крепко, что впервые за долгое время Эвелина вновь чувствует боль так, как чувствовала ее, когда тело разрывали на части обезумевшие от голода волки.
А может, это и не волки были, а самые настоящие люди.
