Сжимаю пальцами край стола, прикладывая все больше силы, пока не слышу треск.
От спины к голове бежит дрожь и формирует мысль об убийстве, она давит изнутри на черепную коробку. Мне удается совладать с собой, не выбежать на улицу, чтобы избить до крови посмевшего прикоснуться к тому, что принадлежит мне.
Но понимаю, что это добром не кончится, а я не готов окончательно разрушить все, чего добился. Тогда мне точно не оправдаться перед Лиамом. Он считает мою поездку попыткой обрести вдохновение и завершить альбом для «Симпозиума». Да и мне совсем не хочется в такое время опять что-то ему объяснять.
Отец – единственный, кому известно, где я и почему, пожалуй, только он не возражал бы, рискни я испачкать руки. Мне кажется, он даже гордился бы мной.
Видит Бог, он сам не святой.
Тем не менее у меня нет желания вешать на себя больше одного трупа, а она еще даже не представляет, как я близко.
В этот момент появляется официантка и ставит передо мной белую керамическую кружку, а потом достает из кармана черного фартука и кладет передо мной два дополнительных пакетика чая «Липтон». Отступив, прижимает поднос к груди.
Симпатичная девушка, зеленые глаза на веснушчатом лице похожи на драгоценные камни, взгляд ее подсказывает, что она хочет угодить.
Учитывая предательство, свидетелем которого только что стал, я подумываю принять предложение официантки. Отвести ее в уборную, что дальше по коридору, и там сбросить все накопившееся раздражение.
Я сморю на девушку внимательнее, но вижу лицо Райли.
Нет сомнений, что потом мне будет плохо, хотя сейчас так и не кажется.
Кроме того, я здесь не для этого. Если я и буду с женщиной, то только с моим ангелом.
– Извините за ожидание, – произносит официантка, вытирая руки о фартук. – Хотите овсяное печенье с изюмом в качестве компенсации за неудобства?
Я внутренне морщусь и качаю головой:
– Нет никаких неудобств, все в порядке… – склоняюсь, чтобы прочитать на бейджике ее имя, – …Джейд. Печенье не надо.
Порывшись в кармане, бросаю на стол три купюры по сто долларов и беру в руки кружку.
– Сдачу тоже не надо.
Ухожу, оставив ее, ошеломленную, и направляюсь к стеклянной двери. Колокольчик над головой звенит и привлекает внимание мужчины на противоположной стороне улицы. Его борода меня бесит. Она слишком длинная. Если бы он уткнулся лицом между ног Райли, у нее было бы раздражение на коже.
Совсем ничего общего с прикосновением моей щетинистой щеки в тату-салоне.
Член пульсирует, и я опускаю руку в карман, не отводя взгляд от мужчины. Наконец взгляды наши встречаются, он кривится, а я достаю мятную конфетку, разворачиваю и бросаю в чай.
Она начинает таять, и я, улыбаясь, подношу кружку ко рту. Обжигающая поверхность воды касается губ.
Мужчина наклоняется и что-то говорит Райли, а потом отворачивается.
Сердце у меня в груди начинает биться быстрее, когда он берет ее за руку и тянет в противоположную сторону, намереваясь увести подальше от меня.
Делаю глоток горячего чая со вкусом перечной мяты, обжигающего язык, и даю себе слово, что скоро ее увижу.
Я мою листья салата в раковине кухни, стараясь, чтобы внутреннее раздражение не отразилось в движениях.
Калеб Прюитт лежит на полу у посудомоечной машины с отверткой в зубах – меняет шланг. Золотой мальчик Лунар-Коува отказывается упустить возможность быть полезным, несмотря на заверения, что завтра я вызову сантехника.
Я рада, что у меня появился хотя бы один друг в городе и еще подруга – Джейд из местного ресторана.
От этого есть польза, например, можно не пускать незнакомых людей в дом из-за незначительной поломки.
Мы познакомились в художественной галерее на набережной. Однажды вечером после годового сидения в четырех стенах я решила куда-то сходить.
Калеб стоял у глиняной скульптуры Атласа, держащего на плечах земной шар, изяществом которой я была очарована. Решил подойти ко мне и чуть ее не опрокинул.
Оказалось, Калеб – владелец галереи. Прюитты – элита Лунар-Коува, небожители. Каждый из трех сыновей владеет чем-то значительным в городе.
Так Калеб вошел в мою жизнь. Всегда готов протянуть руку помощи, даже если я уверенно отказываюсь.
Вероятно, меня должно это тревожить, но всякий раз я напоминаю себе, как тяжело здесь без друзей, и внутренний голос замолкает. Остается надеяться, что он понял мой намек: общение наше может быть исключительно платоническим.
– Ты слишком много времени тратишь на этот салат! – кричит он мне через кухню. – Он развалится на части, если не оставить его в покое.
Я выныриваю из задумчивости, откладываю листья салата на гранитную столешницу сохнуть. Вытираю ладони о леггинсы и проверяю, готовы ли маленькие фарфалле в кастрюле, а потом беру телефон и отправляю сообщение брату.
Я: Помнишь, как мама приготовила на мое одиннадцатилетие макароны «бантики»?
Через несколько секунд приходит ответ.
