Звонки как-то сами собой прекратились, теперь это случалось крайне редко, по его настоянию, так сказать, в терапевтических целях.
У меня было такое чувство, что я предала Бойда, именно поэтому он отдалился от меня. С другой стороны, отсутствие брата в жизни несколько притупляет вину.
Я ведь имею право найти ему замену в случае необходимости.
– Речь о двадцати или тридцати трусах, это не ручка, они не могут просто так потеряться.
– Может, их зажевала сушилка? Я слышал, такое случается.
Я встаю и разминаю затекшие ноги.
– Ты хоть раз сам стирал? – прищуриваюсь я.
– Только вещи с пятнами крови.
По коже бегут мурашки, словно кто-то провел по телу пальцами, едва прикасаясь.
Кэл воздвигает стену всякий раз, когда разговор начинает походить на приятельский, словно ему, как и мне, это неприятно.
Я качаю головой и рассеянно вожу рукой по ковровому покрытию, размышляя, и внезапно замираю, ощутив бороздки.
Это отпечаток подошвы.
Сама не понимаю почему, но решаю не говорить об этом Кэлу, хотя внутри все стягивается в тугой узел, меня будто выжали, как мокрую тряпку. Абстрагироваться от такого непросто. Касаюсь ладонью того же места вновь и затираю след.
Поднимаю голову и пытаюсь убедить себя, что ничего подобного не видела, это лишь игры моего разума, решившего жестокого пошутить.
– Думаешь, я сошла с ума?
– Нет, я так не думаю. – Он переводит дыхание. – Однако надо обратить внимание на корреляцию.
– Между?..
– Одиночеством и нелепыми сценариями развития событий. С учетом пребывания в состоянии стресса после травмы.
Интонации доктора теперь слышны отчетливее всего, я замыкаюсь и чувствую себя маленькой девочкой.
– Я не говорю, что ты сумасшедшая или все придумала, но разум, если мы позволяем, способен выдавать разный бред, например ложные идеи, и полностью блокировать истинную информацию. Иногда это делается намеренно, чтобы оградить нас от тяжелых воспоминаний; в некоторых случаях создание ложных событий и фактов говорит об испытываемом страхе, это попытка подготовить нас к чему-то определенному.
Прижимаю пальцы к ковру, словно опасаясь, что след может появиться вновь.
– Похоже на витиеватый способ назвать меня лгуньей.
Кэл берется за лацканы черного тренча и пожимает плечами:
– Я верю, что ты веришь в то, о чем говоришь мне. К сожалению, нет доказательств, подтверждающих твое убеждение, и я… едва ли смогу помочь, Райли. Если только заказать установку большего количества камер. Еще могу дать совет серьезно подумать…
– Не надо.
– …о сеансах терапии у психиатра. – Он кладет телефон в карман, темные глаза блестят в свете ламп. – В твоей короткой жизни было слишком много травм, а теперь ты еще живешь одна, пытаешься делать вид, что никогда не стояла на пороге смерти. В некоторой степени это фарс, согласна?
Потупив взгляд, я ощущаю, как меня переполняют эмоции.
– Я уже проходила сеансы психотерапии. Бойд меня заставил.
Кэл что-то мычит в ответ, кашляет и добавляет:
– Попробуй повторить. Полезно было бы медитировать или вести дневник. Я же на этой неделе отправлю к тебе человека, чтобы установить камеры. Продержишься до этого времени?
Я киваю, и он направляется к выходу, а я сажусь на пол и смотрю ему вслед. Только услышав, как хлопнула дверь, поднимаюсь и прохожу, чтобы запереть ее.
Разворачиваюсь спиной, прижимаюсь к полотну и оглядываю первый этаж дома.
Он кажется мне особенно пустым, когда человек только выходит.
Поворачиваю ручку на камине и смотрю, как вспыхивает пламя, затем иду в кухню, чтобы приготовить чашку какао. Жду, когда закипит вода, поглядываю на экран телефона и думаю, не позвонить ли брату.
Он единственный поймет, почему я не хочу возобновления сеансов. Впрочем, это никогда не мешало ему меня на них отправлять. В какой-то момент мы даже ходили на занятия вместе, но потом график его работы и моей учебы изменился, я постоянно была чем-то занята в течение дня, и он, видимо, решил, что со мной теперь все в порядке.
Решил, потому что я снова стала есть, спать и смотреть телевизор.
Или он просто хотел в это верить.
Но правда в том, что невозможно исцелиться от проблем, которые не понимаешь.
Даже невидимые раны причиняют боль, а мои уже глубокие и зарубцевались, это не прибавляет уверенности, что я когда-то смогу обо всем забыть и спокойно жить дальше.
Не уверена, что когда-то перестану оглядываться через плечо, ожидая увидеть потухшие желтые глаза или ощутить вкус меди.
Добавьте сюда и страх быть разоблаченной, стать той девушкой, которая сломала жизнь любимцу всей Америки, – я уверена: обращение к психотерапевту приведет лишь к тому, что я окажусь под арестом.
Чайник на плите заливается свистом, быстро беру его и наливаю воду в кружку. Разрываю пакетик горячего шоколада, высыпаю порошок, перемешиваю, следом кладу маршмеллоу.
Сразу делаю глоток, и горячая жидкость обжигает язык, но мне даже приятно. Пусть это будет молчаливое наказание за грехи, от расплаты за которые я пытаюсь убежать.
