– Наверное, он уже мысленно умер. И это сделало его бесстрашным и… опасным. Постой, поменяемся местами, рука затекла. Свернем в переулок потемнее, – сказал Герман, – придется оказать ему помощь, как его… Василиску. Второй, который не записывал, остался цел. Знаешь, Фемел, у меня появилось стойкое ощущение, что я лошадь, вращающая жернов, хожу по кругу. Совсем недавно мы с тобой тащили избитую женщину, а сегодня вот этого… Между прочим, я привел ее к себе домой. На некоторое время…
– Кого? – не понял Фемел.
– Ту, которую мы с тобой принесли к лекарю. Ее зовут Апрелия. Но этого я к себе домой не понесу. Может быть к тебе?
– Этого еще не хватало! – не понял шутки Фемел. – И та женщина… Ты же ничего о ней не знаешь. Как можно совершенно незнакомого человека привести к себе домой и оставить там без всякого надзора.
– Если ты намекаешь, что она воровка, то для меня это не опасно. Что у меня можно украсть?
– Может быть она умалишенная, устроит пожар, и все сгорит дотла.
– Давай остановимся здесь. Разрежь ножом его плащ на две половины. Кость из его руки не торчит. Можно привязать одной частью плаща его руку к телу, а вторую часть плаща свернуть и положить под голову. Будем надеяться, что у него счастливая судьба.
– Напрасно мы оставили вощеные таблички в харчевне. Их растопчут или сожгут, – сказал Фемел, разрезая груботканый плащ Василиска.
– Я так не думаю. В этом городе каждый хозяин харчевни работает на магистра. Только поэтому он позволил нам унести этого, как сказал пентарх – писателя, с собой. Ставлю на кон десять золотых, что хозяин харчевни понял, кто мы такие и таблички он сохранит.
– А Власий?
– А что Власий?
– Он тоже работает на магистра?
– Ты задаешь этот вопрос, потому что он спас Василиска, соглядатая и предателя, втиравшегося в доверие к сотрапезникам, преломлявшим с ними хлеб, наводящим на запрещенные темы, а затем писавшим на них доносы? Видишь ли, Фемел, пентарх, глядя на мир с крепостной башни считает, что зло должно быть наказано немедленно, он уже и меч потянул из ножен, а с колокольни Власия, нужно дать грешнику шанс на покаяние. Если Василиска убить сейчас, в этом состоянии, его душа, наверное, попадет в ад. Власий смотрит на окружающий мир с точки зрения вечности. Если власть когда-нибудь дерзнет отдать такого как Власий на съедение Черепахе, тогда стены города не устоят перед западными варварами. Рухнут от рева их труб и грохота барабанов, и все мы погибнем. Благодаря таким как отец Власий столица мира стоит, а из-за таких как Василиск, армия запада приближается к его стенам.
– А мы с тобой, по-твоему, где? – спросил Фемел подложив под голову Василиска кусок свернутой ткани, – кому мы служим?
– Кому мы служим… Когда империю шатает, в образовавшиеся разломы лезут демоны, а мы, по мере сил, боремся с ними. Но методы наши похожи на демонические. И ты, и я, и Василиск растем на одном дереве.
– Ты много пьешь, совсем раскис. Это может плохо кончится для тебя. Магистр терпеть не может слабых и сломленных.
– А ты отбарабань ему на меня.
– Меня зовут не Василиск. Я Фемел и тебе об этом хорошо известно.
– Да, известно. Что-то долго он не приходит в себя. Жив он там?
– Сердце бьется.
– Очень уж у него приметная внешность для нотария-скорописца. Эта нелепая повязка, желтое сморщенное лицо. Такие как он должны выглядеть как стертые монеты. Карьера Василиска подошла к концу. Ничего другого делать он, скорее всего, не умеет, опустится на самое дно, пополнит ряды нищенствующих, и умрет или от голода, или от какой-нибудь болезни, или от ножа конкурента-попрошайки. Прощай, Василиск, мы постараемся забыть тебя, как можно скорее.
