Лорд Джасс в волнении сердца долго ходил по спальне в неясном свете. Потом заснул неспокойным сном. Свет светильников проникал в его сон, и он не мог понять, спит он или бодрствует. Он увидел, как стены спальни раздвинулись, и открылся вид на море облаков, лунную дорожку и одинокий голый утес, торчащий над облаками. Он вдруг понял, что может летать, и полетел к тому утесу, который показался совсем близко. Вокруг него был огненный круг, а на вершине медная крепость, позеленевшая от старости, холода и ударов бурь. На парапетах Джасс увидел множество мужей и жен, которые в мольбе вздымали руки к хрустальным небесным светильникам, падали на колени, клонились на бронзовые перила, закрыв лица руками, или стояли, остолбенело глядя в пустоту. Судя по одеждам, среди них были вооруженные воины, придворные, правители и короли, принцессы и бородатые советники, юноши, девы и королевы. Они ходили, стояли и рыдали совершенно бесшумно, лица их были бледны, как лица усопших, и тихо было в крепости, как в могиле.
Потом Джассу показалось, что он видит справа медную башню с зубцами вокруг плоской крыши, чуть выше стен крепости. Он хотел закричать, но не издал ни звука, словно дьявол сжал ему горло. Посредине крыши на скамье сидел некто, опершись локтем о перила скамьи, подперев подбородок большой рукой, и завернувшись в златотканый плащ. Рядом в лунном свете блестел его тяжелый двуручный меч. Цельный рубин, вырезанный в форме сердца, венчал головку рукояти меча. Таким Джасс в последний раз видел брата на борту корабля, прежде чем тьма их поглотила. Лишь рубин его жизни потерял яркость, и лицо его был хмуро и печально. Он встретился глазами с Джассом, но не узнал его, словно смотрел из дальней дали за звездами. Джассу показалось, что если ему суждено найти брата, он найдет его именно таким: не склонившимся перед темными силами, пленившими его; пребывающим в терпеливом бдении, безучастным к стонам тех, кто разделял его плен, равно как и к угрозам окружающей тьмы.
Видение исчезло. Лорд Джасс обнаружил себя снова в постели, через занавеси на окнах струился холодный утренний свет, ярче светильников.
Семь дней они провели в этом дворце, не встретив ни одной живой души, кроме царицы и ее маленьких ласточек, но невидимые руки доставляли им все, чего они желали, и развлекали их по-царски. У Джасса было тяжело на душе, но когда он пытался расспросить царицу о Голдри, она отстранялась, умоляя его больше не произносить страшное имя. Наконец, застав ее одну прохладным вечером на лужайке у тихого ручья, где росли асфодели и другие священные цветы, он произнес:
– Когда я пришел сюда, о царица Софонисба, и впервые заговорил с тобой, я думал, что мое дело прояснится благодаря тебе. Разве ты не обещала мне добро и поддержку?
– Истинно так, – ответила царица.
– Тогда почему, – продолжал он, – если я спрашиваю тебя о том, кто больше всех мне дорог, ты стараешься отвлечь меня и отстраняешься?
Она молчала, опустив голову. Он видел сбоку ее прелестный профиль, чистые линии губ и подбородка.
– У кого же мне спрашивать, – произнес он, – как не у тебя, царицы в Коштре Белорне? Ты должна знать.
Она остановилась и взглянула на него по-детски невинными и божественно прекрасными глазами.
– Милорд, не приписывай дурным намерениям то, что я тебя отстраняю. Для меня в самом деле неестественно видеть вас из Демонланда, которые исполнили предсказание и тем самым подарили мне свободу встретиться с земным миром, чего я страстно желаю, несмотря на все печали, познанные некогда там. Разве я должна забыть, что вы враги злодейского дома Колдунии, и тем самым вдвойне имеете право на мою дружбу?
– Вот и докажи, о царица, – сказал лорд Джасс.
– О, видел ли ты Морну Моруну? – вскричала она. – Видел ли ты ее опустошенную?
Он продолжал смотреть на нее хмуро и недоверчиво, и она сказала:
– Разве такое можно забыть? Мне кажется, что это надо помнить до конца мира. Прошу тебя, милорд, скажи мне, сколько тебе лет?
– Уже трижды по десять лет я смотрю на этот мир, – ответил Джасс.
– А я, – сказала царица, – всего семнадцать. Но мне было столько же, когда ты родился, и когда родился твой дед, и многие до него. Ибо боги даровали мне долгую молодость, когда перенесли меня сюда и поселили в этой горе, после того, как мой дом был разорен.
Она постояла, молча и не двигаясь, сложив руки перед собой, склонив голову и слегка отвернув лицо, так что он видел лишь линию белой шеи и мягкий овал щеки. В воздухе царил закат, хотя солнца не было, лишь из-под каменного потолка, служившего как бы небом, лился закатный свет. Она вновь начала говорить, очень тихо, хрустальные нотки ее голоса звучали, как далекий перезвон колокольчиков летним вечером.
