Кора и Уилл расхохотались еще громче, но тут пришли прихожане и застали преподобного врасплох. Он вышел на крыльцо приветствовать паству. Кора, точно расшалившаяся школьница, пыталась раз-другой поймать его взгляд, но тщетно: мысли Уилла были уже далеко. Скамья со змеем стояла в темном углу, где Кору никто не видел, покидать прохладную тихую церковь ей не хотелось, и она решила посидеть еще немного.
Паства в деревеньке подобралась сердечная и веселая, Коре даже показалось, будто она присутствует на празднике, — а может, прихожане бодрились перед лицом общей угрозы. На Кору никто не обращал внимания, и она слышала, как они перешептывались о змее, напасти и о том, что видели в ночь перед полнолунием, когда луна была красной; какие посевы не взошли; кто еще подвернул ногу. Молодой человек, чей черный костюм и мрачный вид сделали бы честь самому Рэнсому, протягивал руку к каждому, кто проходил мимо его скамьи, и говорил, что настали последние времена и близится Судный день.
Колокольный звон затих, прихожане замолчали, и Уильям взошел на кафедру. Коре показалось, что преподобный чем-то смущен. Когда он с Библией под мышкой поднимался по ступенькам, дверь распахнулась и на пороге показался Крэкнелл. Тень его на полу церкви была такой длинной и темной, вдобавок от старика так резко пахло грязью и сыростью, что какая-то женщина, позабывшая дома очки, воскликнула: «Это змей!» — и прижала сумочку к груди. Старик, очевидно наслаждаясь произведенным впечатлением, помедлил на пороге, пока все головы не обернулись к нему, после чего прошел к переднему ряду скамей и уселся, скрестив на груди руки. Поверх обычного замшелого пальто он натянул еще одно, с длинным рядом медных пуговиц и меховым воротником, по которому в панике метались уховертки.
— Доброе утро, мистер Крэкнелл, — произнес Уилл, которого появление старика, похоже, ничуть не удивило, — доброе утро всем собравшимся. «Обрадовался я, когда мне сказали: “Пойдем в дом Господень”».[30] Усаживайтесь поудобнее, мистер Крэкнелл. Мы начнем со сто второго псалма — я знаю, вы его любите. Нам не хватало вас и вашего голоса.
Уилл взошел на кафедру и закрыл дверцу:
— Давайте встанем.
Крэкнелл нахмурился, ему не хотелось вставать и подпевать, но у него и правда был приятный тенор, который нравился прихожанам, да и мелодия брала его за душу. Раз уж он все равно нарушил клятву, что ноги его не будет в храме в знак протеста против воли Господа, то можно пойти до конца. Потеряв несколько дней назад Гога (бедная коза на боку, закатив в ужасе желтые глаза-щелочки; такой он ее и нашел, причем на теле страдалицы не было ни царапины), Крэкнелл дал новый зарок. Он верил, что напасть — не досужая болтовня и не обман зрения, а чудовище из плоти и крови, которое каждую ночь подкрадывается все ближе к деревне. Вот только утром Бэнкс сообщил ему, что видел, как под водой у самой поверхности скользила черная тень, а вчера в Сент-Осайте средь бела дня утонул мальчишка. Крэкнелл понятия не имел, за какие такие грехи Господь решил покарать их деревеньку, но в том, что это Божья кара, ничуть не сомневался; и если его преподобие не намерен призвать грешников к покаянию, то он это сделает сам.
К счастью для преподобного Рэнсома, Крэкнелл выбрал место, куда падало солнце, и от весенней жары старика так разморило в двух пальто, что вскоре он задремал, прерывая молитвы храпом и бормотанием.
Из своего темного угла Кора наблюдала, как прихожане склоняли головы во время молитвы и вставали, чтобы спеть псалом, с улыбкой глядела на малышей, которые, опершись на мамино плечо, тянули ручки к сидевшим позади детям, следила, как менялся голос преподобного, когда от молитвы переходили к песнопениям. Возле нее на стене висела обшарпанная табличка с надписью: «Дэвид Бейли Томпсон, певчий, 1868–1871, мир его праху». Забавно, подумала Кора, это годы жизни или он три года пел в церковном хоре? Паркет в церкви был уложен елочкой, светлое дерево блестело, а у ангелов на витражах были крылья точь-в-точь как у соек. Второй псалом растрогал Кору: то ли мелодия, то ли знакомые с детства строки коснулись раны, которая, как она полагала, давным-давно зарубцевалась, и она расплакалась. Носового платка у нее не было, потому что она никогда не брала их с собой; какой-то малыш с удивлением увидел ее слезы, ткнул маму локотком, та оглянулась, ничего не заметила и отвернулась. Слезы лились не переставая, а вытереть их было нечем, кроме волос. Преподобный с кафедры увидел, что Кора плачет, прерывисто вздыхает, стараясь подавить рыдания, и прячет лицо. Он взглянул ей прямо в глаза так, как прежде никто и никогда на нее не смотрел. Во взгляде Уилла не было ни удивления, ни насмешки, ни недоумения, как не было в нем ни высокомерия, ни злости. Наверно, так он смотрел бы на Джеймса или Джоанну, если бы те рыдали, — и все же не совсем так, поскольку ее он считал равной. Он быстро отвернулся — из деликатности и потому что музыка затихла. Прятать слезы было поздно, и Кора дала им волю.
