Желтый и пыльный день, с красными отсветами, прогуливается по казарменным коридорам. В помещении жарко и душно, крыши истекают потом. До нас доносятся пулеметные очереди пишущих машинок. Машинистки снуют туда-сюда между кабинетами. Мы опираемся о метлы и обсуждаем каждую барышню на предмет шансов затащить в койку. С ведрами в руках мы идем прям как сеятели, посыпаем пол коридора опилками. Потом наши метлы метут своими волосами тщательно отмеренные поверхности — мы сами их тщательно отмерили, чтобы хватало на долгий желтый день. В сортире ледяные струи воды вырываются из черных шлангов и бьют в тщательно закрытые окна, заросшие плотной паутиной, потом жжем в вытянувшей по стойке смирно буржуйке бумагу и влажные опилки, пока пряный дым не начинает просачиваться через замочную скважину в комнату майора. Ближе к обеду мы ласково и почтительно гладим стоящие в коридоре шкафы по головам влажной тряпкой, а потом, с сознанием выполненного долга, молча идем через двор, отчаяние прячется в наших карманах и сжимает нам горло. От солдатских сапог над двором постоянно стоят облака пыли, потому что поднимать ноги повыше большинству лень. В лучах брызжущего светом солнца дула пушек поблескивают матовыми негритянскими глазами. Все звуки окончательно проснулись и балансируют на грани с криком. Лошади стоят в конюшне, в кузнице звенит наковальня, лезвие пилы впивается в горло наступившему дню. Ряд соединенных между собой цепью орудий медленно перемалывает челюстями пыль, а день шагает дальше, желтая медь медленно сменяется алюминием. Мы сидим в роте, играем в покер на костях на подоконнике. Шестерки подмигивают, словно глазки новорожденных, эти равномерно расположенные кружочки своей геометрией вызывают глубокую печаль, а головокружительные пятерки удивленно глядят на нас, выпрыгивая из потных рук. Мы играем молча, стиснув зубы крепче обычного, и дело принимает серьезный оборот быстрее, чем раньше. Напротив нас враг, и пять кубиков шуршат в его ладонях. Мы знаем, что это все от отчаяния. От нашего отчаяния пахнет обидой и подозрительностью, и это сказывается на игре. При каждом броске мы жадно смотрим, как катятся выпадающие из ладони кубики, хотя ставка-то всего десять эре. Потом, беспощадные и жестокие, идем в кафе у церкви, встаем за игровые аппараты и засовываем пули в противника. Так и проходит день. Монетка солнца почти касается крыши. Достопочтенная послеобеденная вялость опускается на землю медленно, словно сова. Грузовики, гудя моторами, снова заезжают во двор. В парке раздается злобный щебет выстрелов, струйки светлого пряного дыма сочатся сквозь кроны деревьев. В подвале кухни гремит посуда. С верхнего этажа одной из казарм сбрасывают туго набитые грязным бельем мешки. Они вяло шлепаются в кузов грузовика, как раздувшиеся тюлени: пролетают три этажа, а потом с робким, едва заметным стуком попадают прямо в цель.
Первые отряды возвращаются с Йердет после учений. Головы поникли, словно цветы, которые долго не поливали. Хлесткие приказы командиров отскакивают от этой толстокожей усталости. Алюминиевый день близится к увольнению, и огромный утюг в окне медленно нагревается. Молча, без обычных шуточек, мы выносим гладильный стол и, злобно поглядывая друг на друга, начинаем заглаживать складки на гражданском обмундировании. Сегодня мы не брызгаемся водой, не пихаем друг друга локтем в бок — мы все надели маски, как будто выяснили, что кто-то из нас мухлюет в покер, но так и не поняли кто.
Двор казармы вдруг наполняется оглушительным скрежетом и звоном. Приклады глухо стучат о брусчатку, железные набойки на каблуках перемалывают песок. Раздается звонкое ржание лошадей, крупы блестят от пота, кони грациозно гарцуют на гравии, издаваемые ими звуки смешиваются с низким урчанием военных грузовиков, с трудом взбирающихся вверх по холму, и все это происходит на относительно небольшой площади. Связные на громоздких армейских велосипедах выписывают восьмерки по двору, подпрыгивая на выбоинах и лавируя между рядами пузатых пушек и более изящных зениток. Перед столовой снова вырастают серые очереди.