Девушки захихикали и зазвенели ложечками по чашкам. Тонкие, изящные пальцы, слегка заостренные, как правильно заточенный карандаш. На одной — той, что досталась Патлатому, — были перчатки в сеточку, будто из белой паутинки. Какого черта, подумал он, и тут его, словно молнией, ударило осознание — под выпивкой его всегда тянуло на мысли о высоком — я ж не в деревне, какая-то свадьба прям! И тогда он бережно, но неуклюже, будто чашку из костяного фарфора, переместил руку себе на колени. Потом снова поднял, собираясь взять чашку, но промахнулся мимо ручки, взял как пришлось и отхлебнул еще пару раз.
Тут все вокруг закружилось, вихрь поднял его на самый верх американских горок в парке развлечений, где сидел старик в шапке-ушанке и кормил Балагура зернами, как птичку. Он не выдержал и громко рассмеялся, пришел в себя от звуков собственного смеха, внутри все похолодело, и волна страха вынесла его обратно за столик.
Сидевшая напротив девушка захлопала длинными ресницами и проницательно посмотрела на него сквозь дымку лютценского тумана[3]. Боксер я или нет, подумал он, чувствуя себя жалким, чего это она на меня так смотрит. И тут он услышал, как девушка холодным, как мороженое, голосом, будто его на блюдечко положили прямо из морозилки, спрашивает: а он тоже?
Черт, да они ж про меня говорят, мелькнуло у него в голове, он попытался начать мыслить ясно и сделал несколько энергичных гребков, чтобы выплыть из собственных глубин на мелководье, и, когда суша была совсем рядом, до него донесся голос Патлатого: да он поначалу всегда так, но все не так плохо, как кажется, — сначала думаешь, что он сейчас вообще свалится, но этот чертяка быстро отходит.
Ай-ай-ай, решили, что я нажрался, подумал Балагур, покрепче ухватился за столешницу, зафиксировал взгляд в одной точке и попытался прогнать дурман из головы: я — трезвый. Десятью восемь — восемьдесят. У девушки на голове красная повязка. На столе — четыре чашки. Вот идет официантка. У нее красный носовой платок в нагрудном кармане.
Всем на удивление он вдруг обращается к официантке и произносит, четко выговаривая каждое слово, как делают только из желания доказать свою трезвость: заплачу за два кофе, две слойки и мазарин. Танцевавшие над оркестром звезды сжались в одну точку и превратились в фонарь. Они вышли из парка, пробираясь через толпу и используя девушек в качестве тарана, и тут Патлатый подмигнул ему и прошептал на ухо: пора в постель! Выйдя на Юргорден, они поймали автомобиль.
Чаши улиц до краев налились голубоватым светом. Балагур сидел сзади, и ему вдруг показалось, что крыша автомобиля стала его шляпой. Они проехали по широкой серой улице Эстермальм, в сумерках дома напоминали ряды сейфов в камерах хранения. Все четверо молчали. Парни — потому, что теперь все было ясно, и всё, что говорится после определенного момента, сродни неоплачиваемой сверхурочной работе. Цель достигнута, лишних усилий прилагать незачем. Прикрыв глаза, они уже представляли себе дом, у которого остановится автомобиль. Тесная парадная, вход через кухню. Потом по лестнице наверх — второй, третий или четвертый этаж. Белая старомодная кухня с занавесками в цветочек, столовая с кашпо и оставшимся на кирпичной стене от предыдущих владельцев натюрмортом. Иногда комната оказывалась очень большой: широкая софа, сервировочный столик с коричневыми, желтыми, цветастыми или белыми кофейными чашками. Кекс, как правило, подавали пригоревший, и чего-то обязательно было переложено — лимона, разрыхлителя или яблочного пюре. Иногда еще был граммофон с пластинками или радиоприемник, транслировавший музыку из какого-нибудь клуба в Париже или ресторана в Браззавиле. Еще обычно имелся небольшой альков с гобеленом в цветочек или видавшей виды гитарой с бантом на грифе.
Девушки тоже молчали. Сначала им в голову ударили пряные капли со дна чашек с кофе, и совсем ненадолго они ощутили некое пьяное единение с парнями. Теперь же туман рассеялся, и наступило раскаяние. Одна из них опустила окно и выставила руку наружу — так обычно делают девушки, катаясь на лодках. Вторая подперла рукой подбородок и недовольно поглядывала на кавалера. Еще совсем недавно ей нравился его волевой подбородок, высокие скулы, иссиня-черные волнистые волосы. Теперь же, поглядывая на него, она замечала, что подбородок толстоват, скулы пошли красными пятнами, а глаза косят.
Автомобиль свернул к тротуару и с мягким толчком остановился. Парни вышли и сперва деловито обозрели дом. Ничем не примечательный фасад, сейф как сейф, подумали они, переглянувшись. Балагур заплатил таксисту монетами по двадцать пять эре, и автомобиль тут же скрылся в синеватых сумерках, свернув за угол и сверкнув на прощание близорукими фарами.