Ей стало плохо. Не от мысли, что шесть лет в школе она провела бок о бок с бывшим Упивающимся смертью, а от того, что этот бывший — Снейп. Кто угодно, только не он. Нет, его нельзя, конечно, назвать добрым и светлым человеком, но то, как он реагировал на ее увлечение Темными искусствами, говорило о том, насколько это его пугало, пугало куда больше, чем Дамблдора, который, кажется, даже не сильно бы расстроился, окажись ее интерес не простым любопытством и желанием «знать врага в лицо». Нет, Снейп действительно испугался, что она покатится по наклонной в сторону Тьмы. Поэтому и следил за ней, поэтому так легко согласился давать ей уроки защиты — насколько ей было известно, он даже с отстающими по зельям занимался лишь эпизодически, да и то только по просьбам их родителей, а на нее угробил больше года. И этот человек — бывший Упивающийся? А не может ли здесь быть какой-то ошибки? Может, его оговорили, а он не смог представить неопровержимых доказательств?
Она посмотрела на Хильду. Та так и стояла, прижав ладонь ко рту, правда, ужаса на ее лице не было, только безграничное удивление. Почувствовав на себе взгляд Дианы, она повернулась в ее сторону.
— Ты правда не знала? — голос Дианы ей самой показался чужим, таким хриплым и осевшим он был. — Твои родители не рассказывали тебе?
Хильда отрицательно покачала головой и сказала:
— У нас в семье этой темы вообще избегали. Насколько я помню, в те годы мы жили на полу-нелегальном положении, боясь, что в один прекрасный день Сама-знаешь-кто попытается завербовать моих родителей, а они не смогут ему сопротивляться. Они, конечно, фанаты чистой крови, но методы этого… их пугали, они его боялись. Поэтому не удивлюсь, если окажется, что насчет Снейпа они вообще ничего не знали. Хотя мой отец учился с ним, только закончил на несколько лет раньше, чем он.
В комнатушке снова повисла напряженная тишина. Затем Диана решительно встала и с каким-то остервенением начала отправлять все вынутые стопки газет на место. Не глядя на подругу она очень тихо сказала:
— В общем так: мы с тобой ничего не видели и ничего не знаем. То, что ты хотела узнать, ты узнала, а это… Пусть остается на совести Дамблдора, который имеет привычку принимать на работу кого попало!
Чем дальше, тем меньше ей начинали нравиться ее сны. Нет, ей больше не снилась странная комната и мертвый мальчик, и гора трупов на фоне серого здания, из трубы которого валил черный дым. Все было куда интереснее — в том смысле, что сны, мягко говоря, пикантного содержания ее еще не посещали.
Утром она тщетно пыталась вспомнить лицо мужчины, которого видела во сне. Вернее, лица-то она почти не видела, только неясные очертания фигуры, да еще голос — подозрительно знакомый, настолько знакомый, что при мысли о том, на чей голос он похож, ее обдавало жаркой волной стыда и недоумения. «У меня едет крыша, — думала она, стоя перед раковиной и плеская в лицо холодной водой, словно пытаясь смыть воспоминания о том, что она делала во сне неизвестно с кем. — Ладно бы, этот «некто» был похож, скажем, на Харрисона Форда или Брюса Уиллиса. Ну, на худой конец, на Гилдероя Локхарта. Он хоть и дурак редкостный и писатель так себе, но красавец-мужчина. Но этот же был похож… Черт, я даже думать об этом не хочу! Пора идти к мадам Помфри за зельем Сна без сновидений!»
Нельзя сказать, что опыта общения с парнями у нее было совершенно. Их недолгий роман с Мортоном не ограничивался прогулками до Хогсмида под ручку. И хоть о том, чтобы перейти к «главному» речи не шло, в поцелуях недостатка не было. Целовались они тогда столько, что у нее потом болели губы, этот роман ей тем и запомнился, что Мортон постоянно ее целовал, к месту и не к месту. Сначала ей это нравилось, потом стало надоедать — эти отношения, по ее мнению, отнимали слишком много ее драгоценного времени, тратить которое она привыкла по собственному усмотрению. А после приключений с Краусом она постепенно начала его избегать. Этот роман сошел на нет по причине ее «холодности». Мортон так и сказал ей тогда: «Ты холодная». Она даже не обиделась, не всем же быть «горяченькими штучками».
