Она знала, что не может вернуться на станцию целителей. Во всяком случае, пока. Сегодняшняя ночь подтвердила то, что она не может оставить свое ремесло, сколь бы несовершенными ни были ее «инструменты». Если ее Учителя отнимут у нее Дымку и Песка и прогонят с позором, она не переживет этого. Она просто сойдет с ума при мысли, что в городе, или в лагере, или в поселке кто-то болен или даже умирает, а она бы могла помочь, вылечить или просто облегчить страдания. Она всегда будет пытаться помогать людям.
Ее воспитывали гордой и уверенной в себе, а от этого пришлось бы теперь отказаться – вернись она сейчас на станцию. И потом, она обещала Джесс передать ее прощальное послание Городу, и она выполнит свое обещание. Она отправится в Город – ради Джесс и ради себя?
Аревин сидел на огромном валуне. Ребенок его сестры агукал, лежа в перевязи, висевшей на груди Аревина. Аревин глядел в пустыню – в том направлении, куда ушла Снейк, – а тепло и подвижность маленького комочка жизни слегка согревали его душу. Стэвин совсем поправился, его новый братишка тоже был здоров – и Аревин понимал, что он дожен быть благодарен судьбе, благоволившей к его роду, и потому неясное чувство вины охватило его, когда он подумал о собственных затянувшихся страданиях. Он потрогал то место на щеке, где по ней прошелся змеиный хвост: как и обещала Снейк, шрама не осталось. Она ушла отсюда уже так давно, что рана успела покрыться корочкой и зажить, – но он помнил все, что касалось Снейк, с такой четкостью, до мельчайших деталей – как будто бы она все еще была рядом с ним. Ни время, ни расстояние не затуманили ее образ – как это случается с большинством людей, которых встречаешь в жизни. И в то же время Аревина неотступно терзала мысль, что она ушла навсегда.
Огромная корова, одна из тех, каких разводило племя Аревина, протрусила к валуну, на котором сидел юноша, и принялся яростно чесать о камень бок. Она фыркнула на Аревина, потыкалась носом в его сапог и лизнула его огромным розовым языком. Неподалеку уже подросший теленок жевал сухие, лишенные листьев ветви какого-то пустынного растения. Все животные в стаде худели, теряли в весе каждое лето, столь тяжелое для живых существ, вот и сейчас их шкуры потускнели, шерсть свалялась клочьями.
Они переносили жару сравнительно легко, если их непроницаемый подшерсток тщательно вычесывали, когда начиналась весенняя линька, а поскольку племя разводило мускусных быков именно ради их прекрасной теплой зимней шерсти, вычесывание всегда производилось с великим тщанием. Но животные, как и люди, уже устали от лета и жары и от сухой, безвкусной пищи. Им тоже хотелось скорее возвратиться на зимние пастбища с их свежей зеленой травой. В сущности, и самому Аревину уже не терпелось вернуться на плато.
Младенец помахал в воздухе крохотными ручками, ухватил палец Аревина и потянул его к себе. Аревин улыбнулся:
– Это единственное, что я не в силах дать тебе, малыш.
Малыш пососал его палец и удовлетворенно пожевал его беззубыми деснами, даже не заплакав оттого, что не добыл молока. Глаза у ребенка были голубые, совсем как у Снейк. Почти у всех младенцев глаза голубые, подумал Аревин, но эта мысль тут же унесла его по волнам мечты.
Снейк снилась ему каждую ночь – во всяком случае, в те ночи, когда ему вообще удавалось заснуть. Никогда еще прежде он не испытывал ничего подобного по отношению к женщине. Он бережно перебирал в памяти драгоценные воспоминания – вот они прикоснулись друг к другу, вот оперлись друг о друга, поджидая рассвет в пустыне, вот ее пальцы погладили синяк на его щеке… Он помнил до мельчайших подробностей сцену в палатке, возле постели Стэвина, когда он обнимал, утешая ее… Какая нелепость – счастливейшим моментом в его жизни был тот миг, когда он обнял ее в надежде, что она останется с ним… чтобы тут же узнать, что она уходит. «А ведь она могла остаться», – подумал он. Отчасти из-за того, что племени нужен целитель, отчасти, возможно, из-за него, Аревина. Она бы побыла здесь подольше, если бы могла.
Когда Снейк ушла, он заплакал – впервые за все время, что помнил себя. Хотя понимал, что она не захочет остаться – теперь, когда ее лишили самого ценного. Он слишком хорошо понимал, каково это – быть ни на что не пригодным, ибо теперь и сам чувствовал себя именно так же. Да, он был ни на что не пригоден – и ничего не мог с этим поделать. Каждый день он вставал с надеждой, что Снейк возвратится, хотя понимал, что его надежды тщетны. Он даже представить не мог, куда она отправилась, преодолев пустыню. Покинув станцию, она могла бродить и неделю, и месяц, и полгода – прежде чем достичь пустыни и пересечь ее в поисках новых мест и новых людей.
