Как только Лиза приходила на работу, возникало это тягостное чувство чужого враждебного присутствия за спиной. Как бывает в детстве, когда наслушаешься страшных историй и кажется, что сзади за волосы трогает «черная рука».
Ощущение было физически отчетливо. Она прямо чувствовала, как
Даже когда она оказывалась в своей комнате в общаге, на ней как будто оставался след, как намалеванный несмываемой краской крест мишени.
Лиза просила Людмилу поприсматриваться, но та ничего необычного не заметила и стала поглядывать на Лизу с жалостью, как на больную. Лиза уж и сама думала: уж не больна ли она? Паранойей?
Несколько раз она пробовала резко оглянуться. Засечь ничего и никого не удалось ни разу. Зато странности ее поведения стали бросаться в глаза окружающим. Федька Макин спрашивал громким шепотом, округляя глаза в деланом испуге:
– У тебя че, Лизавета, родимчик?
И громко говорил в пространство:
– Психов развелось в институте, страсть! Мы ими скоро всю Пихтовку завалим…
Ну, псих она или не псих, это еще вопрос, но вот нервы сдавали капитально. Руки порой тряслись, как у старой бабки, а краешек правого века временами принимался мелко трепетать от тика. Лиза чувствовала, что вот-вот сорвется.
И она сорвалась… Когда выпустила из дрогнувших рук огромный штатив с пробирками и погубила результат недельной работы, с ней случилась натуральная истерика. Лиза сидела на корточках над лужей реактивов, в которой мокли осколки пробирок, и рыдала навзрыд. Впервые в жизни она ревела на людях и не могла остановиться.
Вокруг нее суетились сослуживцы. Зоя Евгеньевна капала в стакан вонючие капли из пузырька, Людмила вопила: «Лизочек! Лизочек!» и тыкала Лизе в нос вату с нашатырем. Федька Макин и Николашин силой подняли Лизу и усадили на стул. Даже Петраков прибежал на шум из кабинета и гудел: «Лиза, Лиза, ну что за ерунда!»
Лиза тряслась и не могла остановиться, хотя было очень стыдно. И только одна мысль помогла ей собраться. Мысль о том, что кто-то из стоящих вокруг людей наблюдает за ней сейчас с радостью…
Она закусила губу, мгновенно смолкла, встала и, ни на кого не глядя, направилась к раковине. Открыла холодную воду, сунула лицо прямо под струю, а потом вытерлась полотенцем и молча пошла помогать Людмиле убирать лужу и осколки.
Так прошла неделя, наступила другая, и Лиза начала… привыкать. Успокаиваться… Она уже не так напряженно приглядывалась и прислушивалась, не ждала каждую секунду удара из-за угла. Даже
Может быть, убийца успокоился, думала Лиза, понял, что она ничего про него не знает, и махнул на нее рукой? Может, напрасно она так боялась? Может быть, все кончилось? И только вспоминая кошмар Песчаного озера, она понимала: нет, не кончилось. И кончиться не может. Просто еще не пришло время. А когда оно придет, знает только он, ее враг.
Петраков торопил Лизу со статьей, и ей пришлось субботу и воскресенье, не разгибаясь, просидеть над рукописью. В понедельник она отдала шефу черновой вариант, во вторник он вернул его с поправками, и в среду она целый день горбилась за компьютером, доводя статью до ума.
А в четверг неожиданно заболела Людмила…
Еще утром она была обычной, веселой. Ежедневные походы в «Санта-Клаус» сильно поднимали ей настроение. Она с энтузиазмом уговаривала Лизу сбегать в субботу на дискотеку. Лиза была не против. Статья почти закончена, осталось только отпечатать чистовой вариант, оформить документы и отправить рукопись в редакцию журнала. До субботы она по-любому это успеет. И надо отметить окончание этого трудного дела, хоть немного отвлечься.
На работе Людмила тоже пребывала в отличном настроении, напевала, возясь с пробирками. Ближе к обеду пришел Петраков и увел ее к себе в кабинет, попросив, «не в службу, а в дружбу», понабирать на компьютере табличные данные в его диссертацию. Сам он должен был присутствовать на совещании у директора, а сроки поджимали.
