В мгновение исчезло солнце. Совьон вскинула голову – это войска, где сражалась она, накрыла скользящая тень от двух драконьих тел. Сармат летел неровно и словно бы покачивался, как лодка с пробитым дном, тяжелеющая от набранной воды. Он медленно набирал высоту и скорость, и размах его крыльев был не так широк, как прежде.
Сармат отчаянно устремлялся прочь от Хьялмы, а тот настигал.
Совьон утерла грязь, залепившую нижнюю, не защищенную шлемом часть лица. Она бросила тукера умирать там, где его настиг топор, и ее поглотило месиво лязгающего железа, гортанных выкриков и рубящих ударов. У нее еще звенело в голове, и ее в любой момент могла снести конница, и ее без труда обезглавил бы даже самый слабый из воинов Ярхо – однако сейчас Совьон хотелось пританцовывать от радости. Сармат-змей ранен. Хьялма же летел к нему орлом, предчувствующим добычу.
Никогда победа не была ближе, чем сейчас.
Вместе с другим княжегорцем она рывком стянула тукера с коня – Совьон перерубила противнику колено; княжегорца тут же сразила сабля, а сама Совьон, прихрамывающая и с влажной от крови шеей, с усилием забралась в чужое седло.
Негоже было идти с топором против тукерских копий, но выбора не предоставлялось. Все лучше, чем пешей. Она ударила коня пятками в бока, посылая вперед.
Увернуться от острия. Шмыгнуть прочь от раздавшегося кострища и каменного воина. Опустить топор на примелькавшуюся макушку, не защищенную увенчанным кисточкой шлемом….
Совьон посмотрела на небо: драконья погоня приближалась к развязке. Братья теперь казались размером с крупных волков, не более, и Совьон не могла перестать поглядывать на них. Близко! Уже так близко…
Затем Хьялма едва не вцепился в алую чешуйчатую спину, и Совьон уже почти представила ломкий хруст, который все равно бы не сумела услышать на таком расстоянии. Только – досадно! – Сармат вывернулся и по-птичьи трепыхнулся вбок.
Хьялма обогнул его и вспорхнул выше. Растопырил гнутые когти и спикировал вниз, целясь в шею, – только Сармат утек, крутанувшись в воздухе странно гибко и проворно, и лапы Хьялмы царапнули пустоту.
Вдруг Сармат широко распростер крылья, и те перестали трястись. Его горло прекратило издавать надсадный рокот загнанного зверя. У Красонь-холма хватало иных звуков – и крика, и звона, и хрупанья, но вмиг Совьон показалось, что без Сарматова жалобного воя стало очень тихо.
Совьон не ожидала, что в нем осталось столько ловкой прыти. «Пожалуй, – подумалось ей, – сам Хьялма не ожидал».
До чего юрко Сармат-змей ушел от нападения!..
Как угрожающе он расправил крылья.
Будто и вовсе не был ранен.
Теперь Сармат сам метнулся к Хьялме и набросился внезапнее, чем молодой хищник, и резвее, чем стрела. Совьон много раз видела, как сражались животные, и даже с такого расстояния ей не представилось сложности предугадать, что сделал Сармат, закрутивший врага в лихом налете.
Стремительнее, чем сумело бы осознать любое живое существо, он мордой подался к шее, не защищенной гребнями наростов, – и вгрызся Хьялме в горло.
Совьон стала такой рассеянной, что лишь чудом удержалась в седле, а не рухнула во второй раз. Ей потребовалось время, чтобы успокоить понесшего коня, обезумевшего от ревов в поднебесье. Ее почти пронзили копьем. Почти защемили выстроенным каменным рядом. Руки Совьон дрожали так, что из них выскальзывали поводья; о нет, решила она, не может такого быть. Драконы сражались высоко. Вероятно, ей не то привиделось…
Пустошь сотряслась от грохота.
Люди закричали – незнамо что и на каком языке.
Совьон пустила коня рысцой и обернулась. Она даже сорвала с головы шлем, чтобы ничто не мешало ей рассмотреть то, что представилось: огромное драконье тело, лежавшее на ратном поле изломанной белой грудой.
И тогда Совьон захлестнул такой ужас, какого она не знала уже давно.
Двор для ратных упражнений утопал в солнечном свете и цветочных запахах, – княгиня Ингерда любила цветы, и у халлегатского терема для нее разбили столько садов, что сладкое дуновение черемух и груш становилось осязаемым.
– А! – закричал Сармат, отброшенный ударом Ярхо. – Ах!
Он выпустил меч – первый
В пятнадцать лет в Ярхо гуляла неуемная сила, с которой было непросто сладить не то что приставленным ратникам да дядькам, – он сам не всегда мог удержать себя в узде. Но в тот раз он не сделал ничего из ряда вон – с младшими братьями Ярхо не позволял себе увлекаться боем. Догадывался, чем это было чревато.
– Ой-ей, – всхлипнул Сармат. Лицо его вытянулось, рот округлился, глаза страдальчески закатились.
Ярхо живо представил: сейчас к ним сбежится люд. И пойдет-поедет.
Мать разрыдается так, что лишится чувств. Няньки, приглядывающие за меньшими из его братьев, будут причитать – ах какой славный был княжич, жаль, что так мало прожил…
– Сармат, – произнес Ярхо одновременно сурово и обеспокоенно – говорить не сурово он уже разучился. – Что с тобой?
