Совьон запомнила день, когда их войска, преодолев Сухую излучину – глубокий овраг в степной земле – сумели разглядеть не просто очертания Матерь-горы. Им впервые резанула глаза ее вершина, отливающая на солнце чистой ржой.
Желто-зеленые пожухлые травы лизали брюхо Жениху и шуршали по ее ногам. Совьон, прикрывая глаза от жгучих лучей, смотрела на горизонт сквозь пальцы и не могла наглядеться. Она видела Матерь-гору полгода назад – сколько же поменялось за это время! В прошлый раз ее сердце сдавливал груз вины. Сейчас она, осунувшаяся, огрубевшая, обратившаяся к колдовству, от которого бежала, приподнялась в седле и едва не прослезилась от восторга.
Люди княжеств восстали и подошли к Матерь-горе ближе, чем когда-либо.
Недолго Сармату-змею осталось лютовать.
Она убеждала себя: ей больше не стоит ворожить, если ее тело настолько окрепло. А если уж она жаждет лишить недруга жизни, то должна взять оружие и вызвать на честный бой. Не так давно Совьон стращала рабыню Жангал рассказами о мраке, и она не отказывалась от своих слов. Колдовство вёльхи – груз ответственности, зелье из ужаса и тьмы. Но Совьон позабыла, насколько власть, разливающаяся по жилам, может быть приятна – слаще и дурманнее, чем маковый сок.
Не так-то просто вновь отвергнуть это.
Она говорила себе: ей больше незачем видеть черно-сливовые сны, в которых мелькали высверки грядущего. Ей незачем слышать шуршание от земли до неба – Совьон и раньше различала шепотки духов, но давно мир не тонул в таком гомоне. Смех в ковыле. Стоны в мелких речушках. Причитания в перелесках. Совьон считывала все это, точно следы или узор на карте, и полнилась знанием, как кувшин – родниковой водой. Что происходило в Пустоши и кто выжидал их войска в засаде – она видела, и говорила воеводам, и ей верили, потому что любое слово, упавшее с ее губ, подтверждалось.
Ее пьянило могущество. Настолько, что однажды Совьон задумалась, есть ли смысл убеждать себя и открещиваться?
– Довольно, – возмущалась Та Ёхо. – Сов Ён, пожалуйста. Ты зайти слишком далеко. Помнить? Ты сама говорить: чары есть обман. Чары есть зло. Они выжигать волю и разум.
– Нет, – качала головой Совьон, придумав себе новое оправдание. – Я помогаю одолеть врага.
Знание всегда оказывалось для нее чересчур густым и терпким. Стирались грани между миром смертных и миром духов. Рать шла по Пустоши, и Совьон краем глаза видела степных людоедок, прячущихся в оврагах. Людоедки боязливо выглядывали, встревоженные конским топотом, – Совьон ни с чем бы не спутала их облезлые черные макушки и глинистые пальцы с гнутыми когтями.
Когда воины разбивали лагерь и ужинали у костров, Совьон узнавала среди людей вьющихся травянистых духов: белесо-прозрачных, с вытянутыми лицами и широко искривленными ртами. Зачастую призраки, растянувшиеся в типчаке и безучастно смотрящие на Совьон, когда та проезжала мимо, казались ей существами более осязаемыми, чем живые вокруг.
– Ты говорить сама, – снова напоминала Та Ёхо. – Из-за чар можно сойти с ума.
Совьон предупреждала о соглядатаях и ловушках, о непогоде и неприятностях. Чувствовала, что раньше была слепа и глуха, а сейчас прозрела. И наконец-то полной грудью дышала всеми оттенками мира, хотя и понимала: больше нельзя. Она одергивала себя, мысленно напоминая, – она уже пристрастилась к колдовству и вернулась в сети, которые однажды ее едва не задушили.
Ее щеки впали еще сильнее, глаза – почернели, как угольки. Пряди волос самовольно вылезали из косы, будто им предпочтительнее было свободно струиться по спине. Зрение часто мутилось. Уши полнились посторонними звуками. Менялся голос – становился сиплее и насмешливее.
Совьон догадывалась, что сила вёльхи засасывала ее в водоворот, из которого она, слишком слабая и неопытная, не смогла бы вырваться. Многим такая ноша оказывалась не по плечу.
– Хорошо, – в конце концов согласилась Совьон с Та Ёхо. – Я перестану. Только помоги мне кое-что сделать.
Та Ёхо догадывалась, что именно – она была сметлива, а Совьон рассказывала ей о знакомцах, которых встретила в войске.
Впервые за много лет Совьон чувствовала, что не боролась с потоком, а плыла по течению, и судьба мягко выносила ее в нужную заводь – как иначе объяснить столько совпадений? Во главе сотни, куда ее определили, стоял Латы. Весной он был ранен и оттого не поехал в Старояр вместе со своим князем. За время войны молодой дружинник посерьезнел и своей сотней управлял хватко. К Совьон он отнесся как к старому другу, и он передавал ее пророчества воеводам – Совьон была рада его видеть, но не более. Чары уже перемалывали ее мысли, и воспринимать явь становилось все сложнее.
Но то, что в сотне Латы оказался Дагрим, Совьон сочла подарком свыше. Если уж богиня Сирпа вновь свела его путь с ее, то Дагриму живым не уйти. Только завидев его, она удовлетворенно поняла, что убьет его и отомстит за измученную пленницу Жангал. Но чьими руками?
