Ярхо не мог с ним не согласиться. Обыкновенно Сармат хорошо угадывал настроения княжегорских правителей, и если он ждал, что те пойдут к нему на поклон, значит, так оно и было.
– Только представь, что сейчас начнется. Предательства, заговоры, побеги с поля боя… Но не думай, что я осуждаю: Хьялма бросил друзей в непростом положении. – Прищелкнул языком. – Бедняги. Они так в него поверили. И так просчитались.
Ярхо взглянул на него.
– Ты ведь не помилуешь никого из них, – понял он. – Даже если падут ниц и принесут дары.
– Что мне их дары? – Сармат смотрел на горизонт. – Они восстали против меня. Они поклонились Хьялме. Нет, братец, довольно мне золота: за это я потребую их крови.
В походном шатре до сих пор витал запах горьких лечебных порошков. Травяной душок впитался в ткань полога и шкур, которыми была затянута постель, – тщательно, без единой складки. На столешнице лежали письма – ровнехонько, уголок к уголку. Карты были осторожно свернуты и перехвачены кожаными шнурками. Хортим знал: стоит развернуть одну, и он увидит чернильные очертания Княжьих гор и витиеватые заметки, выведенные рукой Хьялмы. Только не хотелось прикасаться ни к картам, ни к чему-нибудь еще.
Шатер выглядел так, точно его хозяин должен был воротиться с часу на час. Хьялма оставил здесь все, как оно должно было быть – разложенное в строгом порядке, скрупулезно прибранное.
Когда умер Кифа, у Хортима было то же ощущение. Словно бы брат лишь уехал – не верилось, что человек так быстро взял да сгинул. Вчера был, нынче нет. Хотя это осознавал разум, а глаза видели, как тело Кифы закапывали в сырую землю.
Не мысль даже – морок. Привычка думать, что кто-то, кого уже нет, еще живет. Ведь как может не быть человека, если все осталось: и одежда его, и грамоты исписанные, и запах даже, горько-травяной?
В этот раз Хортим не увидел человеческого тела, которое надлежало похоронить по-человечески. Лишь переломанную драконью тушу, но признать в ней Хьялму было тяжело. Ему советовали не возиться с останками, только нельзя было допустить, чтобы те медленно гнили в степи – на радость падальщикам, Сармату-змею и заразной хвори. Он приказал оттащить тело глубже в Пустошь и сжечь, и на это ушло много времени, сил и средств – драконья чешуя была тяжела, да и заниматься не хотела. Хортиму передали, что тело заставили запылать ужасными ухищрениями: надрезами, вывертами, сухой травой, положенной в нутро, чтобы огонь поел плоть если не снаружи, так изнутри.
Драконья туша еще горела, и гореть обещала долго: небо на юге было в черном дыму.
Оставалось пустое драконье тело, которое Хьялма некогда вырастил для себя про запас, чтобы сраститься с ним в случае беды. Его Хортим приказал укрыть чем получится: травой, холстиной, прохудившимися полотнищами. Не хотелось, чтобы груда чешуи лишний раз тревожила взгляд.
Когда Хортим сделал все, что касалось драконьих останков, то пришел в шатер Хьялмы – и осознал, что бессилен сделать что-нибудь кроме. Он надеялся найти ответы и узнать, как поступить дальше. Не мог ведь Хьялма не предусмотреть собственную смерть? Хортиму казалось, что Хьялма могущественен и бессмертен, и раз уж он появился в этой войне, то должен был довести ее до конца. Но то Хортим – неужели сам Хьялма не предполагал иного?
Однако стоило переступить порог, и Хортим затравленно огляделся. Слишком все выглядело привычным и ждущим возвращения хозяина.
Он сел на маленький сундучок. Слез не было ни тогда, ни теперь, только неверие напополам с чудовищной пустотой, точно кусок изнутри вырвали. Все произошло слишком быстро – и думай теперь, как оно до того докатилось.
Хортим прикрыл глаза ладонью: он чувствовал себя усталым. Единственное, чего ему хотелось, – лечь в сухую степную землю и заснуть на такой долгий срок, чтобы травы оплели его конечности, а солнце поднималось над ним и вставало до тех пор, пока не закончились бы все войны на свете.
Затем его взяла злость. На соратников – за то, что те напуганы и Хортиму приходилось опасаться их предательства. На Хьялму – за то, что он умер. Но больше всех – на себя самого, ибо он был безволен и слаб.
Хортим поднялся с места и взялся за дело. Он действовал споро и осторожно, разве что нарочно дышал через рот – чтобы не отвлекал запах, да и с тем князь вскоре свыкся.
Он разворачивал карты и письма, жадно вчитывался в строки и тут же переходил к следующим. От него не могла ускользнуть ни одна надпись, оставленная на пергаменте или кусочке бересты, и ни один символ, помеченный в уголках. В своих поисках он разворошил все – сундучки, пухлые стопки грамоток, связки свитков, – но не нашел ни упоминания. Хьялма о своей смерти не писал.
Когда Хортим закончил, уже стемнело. То, что царило в шатре, с трудом сочеталось с прежним порядком – случись Хьялме вернуться в это мгновение, он бы, наверное, убил Хортима за подобное самодурство.
