Змеиное гнездо полностью

Некоторое время князь лишь сидел и бесцельно накручивал на запястье кожаный шнурок, а внутри закипало такое отчаяние, что становилось страшно. Больше Хьялма ему не помощник. И посоветоваться ему больше не с кем. А супротив – по-прежнему Сармат-змей и каменная орда Ярхо-предателя, и ужас, внушаемый ими, для княжеств значимее той надежды, которую может дать Хортим.

Он никогда не был груб со слугами и посыльными, но когда снаружи раздались шаги, Хортим готов был поклясться: если его сейчас тронут, он вцепится пришедшему в глотку. Должно быть, те, кто звал его, подумали о том же. Слегка склонившись, Фасольд раздвинул полог шатра – а вцепляться в глотку Фасольда было не с руки.

Хортима почти не покоробило, что нынче к Хьялме входили как к себе домой: сам тут хозяйничал. Только за ребрами царапнуло тоскливо.

– Княже, – сказал воевода, пристально оглядывая шатер. – Тебя на совете ждут.

Хортим кивнул, а Фасольд глянул и на него тоже. Не насупленно, как в последние дни, а иначе – почти боязливо, с надеждой.

– Нашел? – спросил отрывисто. Не уточнял, что именно – что-нибудь, способное спасти их всех.

Хьялма учил его, что князь своим подданным вместо отца. И груз, который они на себя взваливают, тяжел, но делить его ни с кем нельзя. Как бы ни хотелось облегчить душу и открыться.

– Нашел, – солгал Хортим, слабо улыбнувшись.

Он не помнил, что обсуждали сразу после гибели Хьялмы, ибо все, что касалось того дня, ныне было расплывчатым. Оттого разговор обещал стать первым из по-настоящему тяжелых.

Хортим охотнее вошел бы в клетку с волками, чем в шатер, где собирался княжий совет. Но выбора ему не предоставлялось, и он сидел здесь, в кругу, рядом с Бодибором Сольявичем. Бычьепадский владыка был черен, в тон своему кафтану, и сурово-молчалив – этой войне он отдал слишком много, чтобы сейчас грызться, как другие.

Распалялись Микула, княжич Старояра, и Путята, князь Гарина. Хортим с трудом их слушал – что ему разбирать их недовольства? Он не понаслышке знал, насколько призрачна староярская верность, а про Гарин и говорить нечего: князь Путята отмалчивался до тех пор, пока войска Ярхо не подошли к его порогу, а сторонники Хортима не увели сотню людей из гаринских крепостей.

За это Путята Хортима до ужаса невзлюбил. Но Хортим невзлюбил его и того раньше – когда в первый раз, еще до Хьялмы, поехал собирать силы против Сармата. Тогда он решил, что дел с подобным склочником иметь не стоит: только промучает, а не поможет.

Путята глядел свирепо – темные огоньки над курчавой каштановой бородой. Когда он – внушительная глыба, облаченная в темно-синий кафтан, – мерил шагами шатер и, споря, махал пудовым кулаком, то время от времени поворачивался к Хортиму, и пена вскипала у него на губах. Слова почти звенели в воздухе: ты нас всех довел.

– Ты, Путята Радович, сел бы и успокоился, – осторожно предложил колыванский князь, похожий на ящерицу, высушенную на солнце. – Толку причитать? Надо думать, как поступить дальше.

– Помнится, много у нас тут думальщиков собиралось, – осклабился Путята, разрезая воздух указательным пальцем. – Посмотрите, куда привели нас их думы!

Быстрый кинжальный взгляд – по Хортиму.

– А что думать, Якуб Каширич? – точно не заметя, обратился Хортим к колвыванскому князю. – Известно, что делать: сражаться.

Прежде чем поднялся гул голосов, явственно прыснул смехом Микула.

– Тишины! – громогласно потребовал князь Бодибор, грохая по своему колену: был бы стол, ударил бы по нему. – Расквочкались, как на базаре!

Хортим тесно сплел пальцы. Плохо дело, ой плохо – только переговорить кого-то вроде Путяты Радовича ему сейчас не по зубам. А говорить надо.

– Надеюсь, – начал он спокойно, когда стихли споры, – мне послышалось, Микула Витович. И ты вовсе не смеялся над моими словами о грядущих битвах. Иначе бы мне пришлось обвинить тебя в трусости и измене.

Микула сидел напротив – надменный, в кафтане родового калинно-красного цвета. На лице – отпечаток насмешливого презрения.

– И что тогда? – Не спросил даже – небрежно уронил слова, как монетку для подаяния.

– Я бы отрезал твою голову, – ответил Хортим шипяще. – И послал бы твоему отцу.

Тут же он взвился на ноги, а князья вновь принялись кричать и браниться.

– Хотите идти к Сармату? – рявкнул Хортим, выходя на середину княжьего круга. – Ступайте! Но вы ему без надобности. Вы уже сражались на стороне его брата – думаете, теперь-то он вас пощадит? Думаете, когда мой слуга доставит голову княжича, будет кому плакать над ней?

Он остановился напротив Микулы.

– Некому будет горевать. И Старояра уже не будет – помяни мое слово, Сармат-змей сполна с вами рассчитается!

Поднялся такой рокот, какой Хортим уже не сумел перекричать. Многие из князей повставали с мест, и Хортим оказался зажат в кольце их пестрых фигур, искаженных лиц и воздетых рук.

– Чудищу это только в радость, – раскатывался голос князя Бодибора. – Да Сармат только и ждет, когда мы перегрызем друг другу глотки!

Свару это не остановило.