– Я слыхал одну байку, Хортим Горбович. Будто в староярском Божьем тереме есть огромные трубы, вылитые из кровяной меди. Божьи люди собираются вокруг них, по несколько человек у одной, и трубят – только недюжинная сила может выдавить густой звук; так Божьи люди созывают староярцев на требы. Говорят, трубный гул слышен далеко за пределами города.
Хортим чуть поморщился: вот для чего были все заискивания!
– Я осмотрел весь Божий терем, – продолжил Мстивой тихо, – и не нашел этих труб. Удивительное дело, Хортим Горбович. Мне рассказали, что твои дружинники увезли их прочь – князь Люташ разрешил, хотя и он не ведает, что ты задумал.
Хортим своими намерениями не делился. Даже Бодибор Сольявич не знал всего, чего уж говорить об остальных князьях! Хортим опасался если не предательства, то лишних ушей, и всю правду о ловушке доверил только старым соратникам. Утечет пара слов, и дело обречено. Долго ли искать ту пташку, которая захочет предупредить Сармата об опасности?
Неудивительно, что Мстивой Войлич не терпел тайн. Хортим доверял ему, но отступать не собирался – раз решил молчать, значит, так и будет.
– Красивые трубы, – сказал он. – Страсть как понравились. Вот и обираю будущего тестя, пользуясь его добротой.
Мстивой издал сухой смешок.
– Не скажешь? Я прибыл сражаться на твоей стороне, а ты, оказывается, темнишь. Что-то задумываешь и с князьями не делишься.
Хортима это не проняло. Он вздохнул и развел руками:
– Прости, Мстивой Войлич. Это моя кровь шалит – как же, гуратец, да без козней? Я слышал, у вас на севере верят не хитростям, а доброму железу и крепкой руке, что не в пример достойнее. Пусть это принесет нам победу.
Мстивой вновь усмехнулся – некогда он занял престол, изведя соперников и железом, и хитростью. Хортим о том знал.
– Позаострился ты, князь, – сказал Мстивой негромко. – Поналовчился. Что ж, будь по-твоему.
И больше ничего не спросил.
Ночь у Хортима выдалась бессонной. Он сидел в покоях, выделенных ему князем Люташем, и писал грамоты – сильно щурился, чтобы разглядеть буквы. Покои освещали лишь несколько лучин, вставленных в светец, да вспышки молний за слюдяным окном – снаружи хлестал дождь.
Сармат-змей оказал им большую услугу, сбросив чешую и оставшись в Матерь-горе на срок, который требовало от него колдовство летнего солнцеворота, – без дракона Ярхо не наступал. Но разведчики докладывали, что к Старояру уже подтягивались войска.
Опираясь на последние вести, Хортим предугадывал расположение сил. Пять сотен, оставшиеся у Ярхо, – по расчетам, заслугами Хьялмы предатель потерял свыше четверти своих ратников. Двести человек княжегорских дружинников, выступивших на стороне Сармата. Восемь сотен тукеров.
В Старояре же собралось две тысячи воинов – объединенные силы дюжины князей; о добровольцах из ополчения Хортим писал отдельно. Хоть численное превосходство и было на их стороне, радоваться он не мог – уж что-что, а брать города Ярхо умел. Староярские кузнецы теперь ковали не мечи: требовались шипастые булавы, молоты и кистени – такое оружие, которые могло не резать, но дробить. Как иначе обращаться с камнем?
По опыту Бычьей Пади и прошедших битв Хортим знал, что и железо могло оказаться полезным. Не чета драконьему пламени, но все же: если на одного бессмертного ратника приходилось несколько смертных, те могли повредить ему глаза, перебить ноги или руки…
В дверь постучали.
Хортим не сомневался: в такой поздний час его бы потревожили либо Фасольд, либо друзья из Сокольей дюжины. Но из всех его людей на дворе остался лишь Арха, даже Инжуку расположили в дружинном доме.
Он разрешил войти – и удивился бы меньше, если бы к нему ворвался вооруженный наемник. В последнее время Хортим ждал только худшего.
Княжна Вилдзе потупилась у входа, осторожно шагнула вперед. Хортим знал, что обыкновенно княжон воспитывали совсем не так, как его сестру: прийти к нему на мужскую половину терема – поступок невероятной дерзости, даже если за дверями сторожили брат или отцовские кмети. Пускай Хортим обещал на ней жениться – вено он не выплачивал, а о помолвке перед народом не объявлял.
Он отложил грамоты, поднялся из-за стола. Постарался, чтобы ни лицо, ни голос не выдали, насколько был изумлен.
– Вилдзе Витовна… – Язык споткнулся.
Пожалуй, так назвала ее мать – по традициям собственного рода. Будучи девицей, княгиня ходила под стягом ласточки: она происходила из Йованковичей, нынешних сподвижников Сармата. Имена жителей Отмерекского княжества Хортим считал причудливыми. В их землях и говор был иной, отличный от того, к которому он привык. Забавно. Жили куда ближе, чем Черногород и Волчья Волынь – а точно нездешние. Ирменки повлияли.
– Стряслось что?
– Нет, княже.
Глаз Вилдзе не поднимала – смотрела на сверток в руках. Голос у нее был негромкий, выговор – обычный староярский; Хортим вспомнил, что еще ни разу не слышал ее речи.
