Народ загомонил и хлынул на двор, где уже стоял огромный, украшенные черными цветами, задрапированный траурной кисеей паланкин. Многие побросали дары рядом с рисовыми чашами, опасаясь не оставить последнюю взятку покойному. Бехмет возложил на веки судьи круглые медальоны, залитые медом и воском - дабы мертвый не слишком пугался существ, ожидавших его душу на Серых Равнинах - потом воздел руки и принялся выкрикивать необходимые жалобы. Аюм полез было пересчитывать подношения, но, получив от старшего рата затрещину, присоединился к его стенаниям.
Четверо чиновников в черных кафтанах, отдавая последний долг городских властей, подняли носилки с телом и вынесли через парадные двери.
Во дворе, тем временем, помимо плакальщиц и тех, кто вышел из дома, скопилось множество иного народа, охочего до всяческих зрелищ. Появление носилок было встречено горестными воплями и обнажением голов.
- Как они убиваются, брат, - молвил Аюм на ступеньках крыльца.
- Нашего отца уважали, - отвечал Бехмет.
- Уважали и любили, - хихикнул Аюм, - попробуй, не залюби...
- Молчи, дурак, - злобно шепнул старший, - лучше послушай этот плачь и стоны: они идут от самого сердца. Вон тот человек просто катается по земле и рвет на себе волосы...
Действительно, возле фонтана кто-то столь самозабвенно придавался горю, что привел в изумление не только братьев, но и всех собравшихся. Катавшийся в пыли человек был хорошо одет, но совсем не жалел ни платья, ни своих редких волос, которые, в отличие от париков записных плакальщиц, были явно собственными. Рядом с ним на корточках сидел мужчина помоложе, стараясь ласковыми речами унять безумца.
- Я что-то не видел их в доме с подарками, - сказал алчный Аюм.
Брат не успел ответить: молодой мужчина, словно заслышав эти слова, поднялся и, прижимая к груди небольшой сверток, направился к крыльцу. Его бородка была выкрашена в приятный желтый цвет и хорошо завита, а верхняя губа чисто выскоблена.
Приблизившись, он вежливо поклонился и сказал мягким голосом:
- Примите мои искренние соболезнования, ты, достопочтенный Бехмет, и ты, не менее достопочтенный Аюм. Мы ехали издалека и опоздали возложить свои дары вместе со всеми. В знак нашего искреннего уважения, примите это скромное подношение.
Он развернул белую материю и подал Бехмету небольшую калебасу - сосуд из выдолбленной тыквы с деревянной крышечкой.
Те, кто стояли поближе, удивленно вздохнули: столь ничтожный дар не осмелился бы поднести наследникам судьи и последний нищий.
- Э-та что же ты тут, э-та что же такое... - начал было Аюм. В его жидких глазках мелькнуло некое подобие гнева.
Бехмет поднял крышечку и сунул в калебасу свой длинный нос. Серое лицо старшего из братьев вдруг порозовело, нос жадно зашевелился, губы зачмокали. Когда он вновь взглянул на дарителя, в зрачках его метались непонятные искры.
Отдав тыкву слуге, Бехмет милостиво кивнул головой и, обращаясь к мужчине с желтой бородкой, важно изрек:
- Каждый подарок, поднесенный от чистого сердца, - отрада в нашем горе. Как звать тебя, уважаемый, и кто тот человек на земле возле фонтана?
- Мое имя Дарбар, - отвечал незнакомец, - а человек на земле - мой отец Ахбес.
- Я вижу, горе его велико. Твой отец знавал нашего?
- Отлично знавал, почтеннейший, можно сказать, они были друзьями. Разве господин Раббас никогда не рассказывал вам об Ахбесе из Аренджуна?
- Никогда, - встрял Аюм, подозрительно оглядывая желтобородого.
- Мы, действительно, ничего не слышали о твоем отце, - сказал Бехмет. - Но это не удивительно: судья имел много друзей и не всегда посвящал нас в свои дела.
- Увы! - горестно вскричал Дарбар. - Значит, вам ничего не известно о долге почтенного Раббаса моему родителю. Видно, такова воля богов, и ничего тут не поделаешь.
И, обернувшись в сторону все еще лежащего в пыли родителя, громко крикнул:
- Пойдем, отец, не будем мешать людям!
- Погоди, - растерянно сказал Бехмет, хотя желтобородый и не думал никуда уходить. - О каком долге ты говоришь?
- Да, о каком это долге ты тут нам заливаешь? - вякнул и младший брат.
- Если вам ничего не известно, - печально сказал Дарбар, - я не стану докучать своим делом. Тем более, когда отец ваш готов отправиться в последний путь.
Чиновники уже уместили носилки с телом судьи в черном паланкине. Жрецы достовали из холщевых сумок длинные витые свечи, готовясь сопровождать покойного на шамашан.
- Это какой-то прохвост, - шепнул Аюм на ухо брату, - пусть убирается.
- Ты забываешь, что я должен принять судейскую шапку по наследству, - тихо и раздраженно отвечал Бехмет, - что скажут люди, если я сейчас не решу это дело по справедливости?
- Люди ничего не скажут... - начал Аюм, но старший брат прервал его нетерпеливым жестом.
- Пусть подойдет твой отец, - обратился он к желтобородому, - и все нам расскажет.
Ахбес тут же вскочил с земли и, прихрамывая, побежал к крыльцу. Остановившись подле, он отвесил братьям глубокий поклон и, размазывая по грязным щекам обильные слезы, заговорил:
