Алана очнулась вечером. Будто проснувшись, вздрогнула от внезапного осознания: еще секунду назад она наклонилась, чтобы точно не дотронуться до заговора, и солнце светило очень ярко, а теперь розовая закатная полоса тлела где-то за деревьями. Холодный ужас окатил ее с ног до головы, когда она поняла, что не помнит, как именно шла вперед все эти долгие часы, будто какой-то клинок ударил в солнечное сплетение и растекшийся по всему телу страх абсолютно ее обездвижил. Алана осела в траву, пытаясь вспомнить хоть что-то, — и не смогла.
— Ч-что? — прошептала она, осматривая свои исцарапанные ноги, растирая закоченевшие руки, касаясь будто онемевшего лица. — Что ты сделал? Что?!
— Ты была очень громкой, и я приглушил тебя, — последовал ответ.
— Да как же ты…
Она задохнулась, не закончив фразу, и согнулась пополам во внезапном спазме рыдания.
— Мы почти пришли. Дальше я не смогу вести тебя как прежде.
— Вести меня как? — переспросила Алана. — Как марионетку?
— Если хочешь передохнуть, давай передохнем, — сказал Келлан, присаживаясь рядом с ней. — Попей. Ты, наверно, хочешь пить.
Алана посмотрела на прозрачную сферу с чистой водой. Губы слипались от жажды, но куда сильнее хотелось выбить сферу из его рук. Вместо этого она сделала несколько больших глотков, смаргивая слезы. Ледяная вода сковала ее горло, но язык теперь не был таким распухшим и шершавым. Она что, шла с открытым ртом, как собака?!
Алану передернуло. Значит, Келлан мог заставить ее… да что угодно, и она бы не вспомнила, что он приказал ей сделать. Что угодно.
— Ты отдохнул от моего мысленного ора? — не удержалась она. — Что дальше?
— Отдохнул, — согласился Келлан. — Почему не смотришь на меня? Что ты опять скрываешь?
— Я не скрываю ничего, — проговорила Алана, борясь с дрожью. — Ты же можешь услышать. И я смотрю на тебя.
Келлан все так же не сводил с нее своих зеленых, как лесная чаща, глаз — любящих, яростных и отчаянных одновременно.
Алана почти ненавидела эти глаза в тот миг, когда поняла, что сделал с ней Келлан. Ей впервые захотелось, чтобы он потерял сознание, чтобы упал и остался лежать на траве и чтобы она просто смогла уйти вперед, забыв об этом кошмаре. Образ был таким притягательным и приятным, что Алана удивилась, почему Келлан не ударил ее, и тут же получила ответ на невысказанный вопрос.
— Я больше не могу услышать, о чем ты думаешь, тут все уже иначе, — усмехнулся Келлан. — Воспользуешься этим?
Будто держащие ее грудь клещи разжались. Алана не стала уточнять, что изменилось. Вместо этого она, давя отчаяние и бешенство в груди, сжала виски руками.
— Если ты сделаешь это еще раз, я не прощу тебя, Келлан, — сказала она прямо ему в лицо, надеясь, что он услышит. — Никогда. В каком бы состоянии ты ни был.
— И что же ты сделаешь? — спросил Келлан, поднимаясь. — Мы совсем рядом. Скоро ты все забудешь.
Каким же счастьем было просто мыслить!
Как же ей хотелось его позвать!
Если Келлан поймет, за чьей помощью она готова обратиться, то убьет ее, и даже если черный герцог не шутил, и даже если он попытается помочь, то просто не успеет: Келлан был здесь, на расстоянии вытянутой руки, а Даор Карион, судя по тому, что рассказывал Келлан, не мог воспользоваться порталом. Да и разве существовали такие заговоры, чтобы он услышал ее на подобном расстоянии?
Алана несколько секунд обдумывала, что могло бы произойти, если бы черный герцог появился рядом с ними. Смущаясь, вспомнила, как охотно он объявил, что она под его защитой, и как между ним и Келланом дрожал от напряжения воздух. И разлившегося кровью мужчину, занесшего руку… Нет, даже сейчас она бы не позвала его. «Даор Карион мог бы просто убить Келлана, раз уж никто в Приюте не узнает об этом, — со страхом поняла она. — Что бы Келлан ни сделал в своем помутнении, если я стану причиной его смерти, то никогда не прощу себя».
Теперь Келлан шел впереди, прямо сквозь голые ветви, будто мог видеть в темноте. Холодное предрассветное время, черное, как изначальная Тьма, окутывало их. Будто воздушного коридора было мало, Келлан последний час крепко держал Алану за левую руку, и, как она ни дергала запястье, делая вид, что просто поскальзывается, его жесткие, как тиски, пальцы все никак не ослабляли хватку. Кустарники цеплялись за ее юбку, царапали ноги, а углубления в уже неживом мшистом покрове то и дело ловили ступни — так, что она боялась вывихнуть лодыжку. Тканые туфли совсем промокли, и пальцы ног заледенели, несмотря на быстрый шаг. Алана старалась подгибать их при каждом движении стопы, чтобы прогонять кровь, но последний час не помогало и это.
