Я говорил с нашей хозяйкой самым спокойным тоном, но, признаться, и сам начал тревожиться о состоянии моего друга, когда, просыпаясь несколько раз ночью, всё время слышал за стеной глухой стук его шагов. Я понимал, какой вред может причинить его деятельному уму это вынужденное бездействие.
За завтраком Холмс выглядел осунувшимся и усталым. На щеках лихорадочно горели два пятнышка.
– Вы не жалеете себя, Холмс, – заметил я. – Вы ведь всю ночь, я слыхал, не прилегли ни на часок.
– Я не мог спать, – ответил он. – Это проклятое дело изводит меня. Застрять на месте из-за какого-то пустяка, когда так много сделано, это уже слишком. Я знаю преступников, знаю их катер, знаю всё. И ни с места. Я пустил в ход весь мой арсенал. Вся Темза, оба её берега обшарены вдоль и поперёк, и никаких следов проклятой «Авроры». Ни её, ни её хозяина. Можно подумать, что они затопили катер. Хотя есть факты, говорящие против.
– Может быть, миссис Смит направила нас по ложному следу?
– Нет, это исключается. Я навёл справки. Катер с такими приметами существует.
– Может, он поднялся вверх по реке?
– Я и это учёл. Сейчас ведутся поиски до самого Ричмонда. Если сегодня не будет новостей, я завтра выеду сам. И буду искать не катер, а людей. Но я всё-таки уверен, абсолютно уверен, что известие придёт.
Однако оно не пришло. Ни от Уиггинса, ни из других источников. Газеты продолжали печатать сообщения о норвудской трагедии. Все они были настроены враждебно к бедному Таддеушу Шолто. Ни в одной из газет не сообщалось ничего нового, не считая того, что дознание было назначено на завтра.
Вечером я опять побывал в Камберуэлле и рассказал о нашем невезении. Вернувшись, я застал Холмса в самом мрачном расположении духа. Он едва отвечал на мои вопросы и ставил весь вечер какие-то сложнейшие химические опыты. Нагревал реторты, дистиллировал воду и развёл под конец такую вонь, что я чуть не убежал из дому. До рассвета я слышал, как он звенит пробирками и колбами, занимаясь своими ароматными экспериментами.
Проснулся я рано утром, как будто кто-то толкнул меня. Надо мной стоял Холмс, одетый, к моему удивлению, в грубую матросскую робу. На нём был бушлат, и вокруг шеи повязан грубый красный шарф.
– Я отправляюсь на поиски вниз по реке, Ватсон, – сказал он мне. – Я много думал над моим планом и считаю, что попытаться стоит.
– Я тоже поеду с вами.
– Нет, вы мне поможете гораздо больше, если останетесь здесь. Я ухожу неохотно. В любую минуту может прийти долгожданное известие, хотя Уиггинс, как я заметил вчера вечером, совсем упал духом. Прошу вас вскрывать все телеграммы и письма, адресованные мне. И если прочтёте что-нибудь важное, действуйте по собственному усмотрению. Могу я положиться на вас?
– Вполне.
– Боюсь, что мне нельзя будет послать телеграмму, потому что я и сам ещё не знаю, где в какое время я буду. Но если мне повезёт, я вернусь скоро. И уж конечно, не с пустыми руками.
Всё утро и во время завтрака от Холмса не было никаких известий. Открыв «Стандард», я нашёл, однако, сообщение, отличающееся от прежних. Газета писала:
«Ну, слава богу, – подумал я. – По крайней мере, наш друг Шолто на свободе. Что же это за „данные“, интересно? Впрочем, так всегда пишут, когда полиция садится в лужу».
Я бросил газету на стол, и вдруг в глаза мне бросилось объявление в колонке происшествий. В нём говорилось:
