Знак Десяти полностью

Я вошла и закрыла дверь. Но от этого в комнате только прибавилось молчания. Кэрролл бросал на меня короткие взгляды, все так же стоя у стола, на котором я заметила открытую книгу по математике с рядами чисел. А еще в комнате появились новые часы – не такие большие и не такие приметные, но характерное тиканье никуда не делось.

– Я з-знаю, что я вам отвратителен, – наконец заговорил Дойл. – Я причинил вам боль.

– Нет. Не мне, ваше преподобие.

Он отмел мое возражение взмахом руки:

– Вы были правы, я чувствовал вину еще за-задолго до того, как начались эти к-кошмары… А еще я чувствовал, что одинок, ведь вина – это и есть в-величайшее из одиночеств. Когда я проходил собеседование, доктор Квикеринг вел себя омерзительно. Ему как будто доставляло удовольствие мое чувство вины… Но, верите или нет, беседа с этим человеком явилась для меня почти что утешением. Я, по крайней мере, мог хоть с кем-то поговорить о моем желании. О господи, какими же одинокими нас делают наши желания! Когда мы о них молчим, тайна отдаляет нас от других людей, а когда мы о них рассказываем, другие отдаляются от нас.

– Ваши желания и сейчас с вами, вы говорили об этом на пляже.

– Вы правы, – признал Кэрролл. – Я не могу их отсечь, как отсекают грешную руку, мисс Мак-Кари[19]. Но я давно уже уничтожил те фотографии и перестал общаться с семейством Лидделл. Я переменился, я просто хочу, чтобы вы об этом знали.

– Что заставило вас перемениться? – спросила я, движимая любопытством. – Это были не кошмары. Они появились позже. В чем же причина?

Кэрролл задумался.

Мы говорили очень тихо, дверь была совсем рядом. Неподходящее место для непристойных признаний, но добрый Иисус нас научил, что стойло подходит для рождения, лодка для проповеди о Боге, а сад – для борьбы с нашими страхами.

А мы были в этой комнате и пытались понять друг друга.

– Я осознал, что поступаю плохо, – заговорил Кэрролл. – Я вам кое-что расскажу. Алисе Лидделл нравилось придумывать игры. Помню игру в миссис Помидор: я притворялся посетителем ресторана, где разрешается заказывать только овощи. Я мог заказать что угодно, кроме помидора, потому что иначе опасность угрожала самой хозяйке, миссис Помидор. «Что вам угодно сегодня, ваше преподобие?» – спрашивала Алиса, притворяясь, что записывает мой заказ. А я в ответ: «Морковку. Тыкву. Лук-порей…» Но, конечно же, это запретное слово, которое ни в коем случае нельзя произносить, слово, означающее поражение и конец игры, всякий раз приходило мне в голову. В конце концов я его действительно произносил, и тогда Алиса изображала возмущение: «Помидор заказывать нельзя! Помидор – это я!» – Кэрролл замолчал, как будто поделился со мной сокровенной премудростью. – Желание возникает раз за разом. Ты сознаешь, что это слово под запретом, но ты никак не можешь выбросить его из головы. И все-таки ты можешь научиться не произносить его вслух. Алиса Лидделл, несмотря на всю любовь, которую она во мне пробуждала, была девочка, и я с ней порвал. И вот теперь я избегаю Клары. – Он замолчал и отвел глаза. – Немногие девочки из тех, кого я знал или видел, сравнятся красотой с Кларой. Не знаю, откуда она взялась, и меня пугает мысль о работе, которой она занимается. Но я безмолвно молил Господа, чтобы мы с этой девочкой оставались как можно дальше друг от друга. Я знаю, во время ментального спектакля мне придется с ней встретиться… Но там я буду делать то, что мне скажут.

– Ментальный театр – это такой диагностический и лечебный эксперимент. То, что вы увидите и совершите во время представления, не будет рассматриваться с точки зрения нравственности, как и все происходящее в любом театре, кроме подпольного. Но, ваше преподобие, подумайте о другом: никто не заставит Клару носить благопристойную вуаль, даже если бы она и не была актрисой. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да… И даже очень хорошо.

– Она вся на виду, – продолжала я. – Она ведь девочка, а поэтому не обязана беспокоиться о всякого рода искушениях. Вот почему мораль не воспрещает ей открывать лицо, ведь красота ее не выглядит скандальной в глазах достойных взрослых людей.

– Да-да, я знаю. Я изучал этику, мисс Мак-Кари. Я все это з-знаю. Остается только до-добавить, что я сейчас не такой, как раньше.

Кэрролл отвернулся от меня и говорил, глядя в стену.

Казалось, он нуждается в моем прощении. И я могла его дать. Преподобный – человек умный, умеющий слушать и понимать. Но что сказать об этом втором, о писателе, который мечется среди иллюзий? Или, быть может, я должна заботиться только о пасторе?

– Она восхищается вами, – сказала я. – Она боится, что после спектакля вы больше не захотите ее видеть. Она очень надеется, что вы подпишете для нее экземпляр «Алисы».

– Обязательно. Передайте мне книгу при первой возможности.

– Она хочет подойти сама.

– Хорошо. После спектакля я… поблагодарю ее за… И подпишу ей книгу.