Едва рассеялся дым от третьего залпа со стоявшего на реке корабля, невысокий плотный мужчина осторожно поднялся с земли на нетвёрдо стоявшие ноги. Большая башня, смотревшая на реку, заметно накренилась, виднелись язычки пламени, валил дым, а стрельцы в дымящихся кафтанах выносили оттуда придавленного бревном товарища. Он покрутил головой, чтобы отогнать звенящий шум в ушах, и, шатаясь, направился к порубу. Пятидесятник Данила Романович Елманьев, острожный голова, поставленный якутским воеводой в Ленский острог, тяжко дыша, рывком отворил дверь в поруб.
— Васька! Сучий потрох! — прорычал он в темноту холодной полуземлянки. — Привёл ко мне онгарцев, сволота?! Судно с зелёным стягом по острожку палит!
— Как?! — поражённо ответил Юрьев дрогнувшим голосом. — Они ужо тут?
— А ну вылазь! — прикрикнул на Ваську Елманьев. — Сказывай, как мушкеты онгарские палят!
— Словечко замолвишь опосля? — не растерялся Васька, вскочив на ноги.
— Тебе ли лясы точить! — задохнулся от гнева Данила Романович. — Пшёл на стену, пёс!
Выбравшись во двор, Елманьев с тоской увидел, как вжались в дерево частокола его ребятки. Ангарские стрельцы не давали им и головы поднять, паля по каждой тени.
— Всё ты, мразь! — залепил пятидесятник Ваське по роже. — Ты токмо привёл их! Что со златом, жрать будешь?!
Охнувший Васька немедленно получил пинок от стрельца и сначала на корточках, а затем и бегом бросился к башне. Там были сложены ангарские мушкеты.
— Данила Романович, родной! — крикнул один из стрельцов со стены.
— Отдай ты онгарцам вора Ваську! Лиходей он, убивец! Да приблуды его! Повинимся — онгарцы уйдут, коли нет — головы сложим за татя! — поддержали его казачки.
— А верно, — пробормотал Елманьев. — Подлец уже в башне. Мушкеты! Почто рты раззявили?! — вскричал он на стоявших столбом стрельцов. — Крутите Ваську! Да людишек его!
Стрельба ангарцев между тем лишь усиливалась, особенно со стороны угловой башни, что смотрела на лес. Там же стояла и медная пушечка, для которой с прошлой осени не было зарядов. Пятидесятник был готов уже кричать ангарским стрельцам, чтобы они покуда не палили и что тятя Ваську со товарищи он выдаст, коли княжьи люди отойдут от острога. Но тут с башни бухнул слитный залп уворованных Юрьевым мушкетов, и руки Елманьева бессильно опустились. Стрельба по его людям в башне со стороны ангарцев только усилилась. Вскоре оттуда уже раздавались разноголосые вопли раненых, немилосердно обстреливаемых ангарцами. На глухие хлопки, раздававшиеся с равной периодичностью, он не обратил никакого внимания.
— Не успели стрельцы-то, — проговорил он еле слышно, сожалея о том, что Ваську не скрутили.
И тут же раздались сначала недоумённые, а потом и испуганные возгласы людей Данилы Романовича:
— Зелье мертвецкое! Смрад серной! Спаси, Богородица, поратуй!
Пятидесятник обречённо смотрел на выползавшие из-за башни клубы бело-сизого дыма да такие же ещё со двора и нижнего яруса башни. У Елманьева мерзко заныло в брюхе, такого он не ожидал. Пули, сабли, копья, ядра — всё это было знакомо. Но не эти козни адовы! Казаки его, отчаянно вопя и перхая, бежали прочь от дыма, сослепу сталкиваясь друг с другом, роняя оружие.
Данила Романович выпрямился, нижняя челюсть его отвисла, ноги отнялись, и он не смог спуститься с лестницы, оставшись в надвратном укреплении. А мгновение спустя снова зашуршало в воздухе — и башня, уже раз пробитая, теперь, казалось, приподнялась в воздух, рассыпавшись по брёвнышку. Зашуршало ещё раз. Свет померк в глазах Елманьева, его швырнуло и протащило по земле. Приложившись об угол казённой избы, он тут же потерял сознание, уронив голову на грудь.
Очередное собрание началось с нововведения. Профессор Радек наконец решил показать всем давно обещанный им сюрприз. Он с торжествующим видом принял у одного из железногорских мастеров небольшой чемоданчик и достал оттуда два футляра. Не спеша открыв их, он предложил всем присутствующим ознакомиться с их содержимым. Что присутствующие и немедленно проделали с удивлёнными улыбками на лицах.
— Оловянная бронза, Вячеслав, — пояснил Радек. — Легирована цинком, очень хорошие антикоррозийные свойства, потому и остановились на ней. Сотню лет прослужит.
Соколов ещё немного покрутил пальцами монетку в три копейки, после чего вложил её обратно в ячейку и ухмыльнулся, посмотрев на профессора:
— Самостийщина какая-то!
— Это знак Сокола! — воскликнул Кабаржицкий. — Твой княжеский знак и наш знак, ангарский! А не украинский трезубец-новодел.
— Ну да! — рассмеялся Вячеслав. — Ассоциации, знаете ли, успел застать тризуб на Украине в начале девяностых. Зато в наших руках сделать так, чтобы этих ассоциаций никогда и ни у кого не возникало, — уже совершенно серьёзным тоном проговорил Соколов, обведя строгим взглядом товарищей.
— Уже в этом году можно начинать выдавать жалованье людям? — Дарья, осматривая по очереди всю линейку монет, от полукопейки до пятидесяти рублей, дождалась согласия мужа и профессора.