- Мои боевые товарищи! Я имею в виду тех, кто учился и возмужал у нас, в Сибири! Вы должны понять меня! Все мы задачу свою выполнили - освободили от вражеской оккупации часть русской земли. Но сейчас половину этой земли, на которой живут русские и православные люди, временщики в Кремле отдали шведу обратно, желая поскорее завершить справедливую войну, которую начал покойный Государь Михаил Фёдорович...
- Ишь как заговорил, - склонился к уху друга один из бывших морпехов, стоявших неподалёку в прибывающей толпе ладожан. - Государь...
- Сдаётся мне, полковник оставит таки нас тут ещё на год, это самое меньшее, - скрипнул зубами второй.
- Что вы думаете по этому поводу? - продолжал Смирнов, обращаясь к молодым ангарцам, стараясь также, чтобы и местный люд его услышал. - Нужен ли столь худой мир? Нужно ли снова ждать тут, на карельской земле, шведского хозяина?
Молодёжь одобрительно зашумела, поддерживая своего полковника. Из толпы послышались гневные и язвительные выкрики, адресованные московским боярам. Находившиеся на дворе вперемешку ангарцы, стрельцы, мужики-обозники и местные крестьяне полностью поддержали порыв Андрея Валентиновича. А тот, чувствуя полную поддержку, воскликнул:
- Коли Москва отказывается от вас, - указал он на группу ладожан, - то я предлагаю вам самим решить свою судьбу! Желаете ли вы бороться с врагом, помогая нам, или будете бежать с родной земли?
Ответом ему были возгласы крестьян, желавших с оружием в руках защищать родной край, а один пожилой ладожанин даже забрался на телегу и обратился к своим землякам:
- Ежели помните, яко блаженные памяти владыко корельский Сильвестр завещал нам ворогов земли родной и веры православной побивати, так нонче же сызнова беда пришла! Только государевы стрельцы свея погнали прочь, как отдали нас! Ещё раз отдали, как бывало! Тогда люд поднялся и сейгод подымется! Верно ли говорю я, корельцы?
- Верно Матвей! Не желаем лютеранских попов терпеть! Пошто они иконы наши топчут?! Детей крестить нельзя! - раздались возбуждённые голоса.
Однако не все из присутствовавших разделяли общее возмущение и желание продолжать борьбу с врагом. Стоя в тени огромной сосны, двое офицеров лет сорока с кислыми лицами обозревали шумящую толпу разношёрстного народа и фигуры двоих выступавших, возвышающихся над ними.
- А Ленин на броневик, помнится, вставал... - с усмешкой проговорил один.
- Я надеюсь, Смирнов знает, что делает, - сказал второй. - Иначе такая каша заварится, что нам не расхлебать будет.
Бывшие морпехи не горели желанием продолжать воевать в глухих лесах Карелии, желая поскорее вернуться на берега Ангары, ставшей им вторым домом, к которой они успели прикипеть. Там сейчас находились их домашние очаги, их семьи, их дети, наконец. Терять лишний год, а то и более, им совершенно не хотелось. После чёрного дня окончательного закрытия аномалии, когда люди потеряли всё то, что было им дорого, чувство привязанности к родным стало доминирующим. Вряд ли полковник этого не понимал. В отличие от морпехов, молодёжь Ангарии напротив, были настроена на продолжение войны. Та видимая лёгкость, с которой они шли от одной победы к следующей, занимая крепости, городки и поселения карельского края, вскружила им голову, и теперь стрелкам хотелось большего - ещё побед, новых взятых крепостей. Смирнов это видел и чувствовал опасность, исходившую от такого шапкозакидательства. Ведь, по сути, с организованной силой шведского войска ангарцы ещё не встречались. Да, они сумели взять две достаточно сильные крепости с гарнизонами в несколько сотен человек каждая. Да, они прошли маршем по западному берегу Ладоги, взяли Корелу, Тиурулу, ещё несколько поселений, выгнав оттуда с активной помощью местного православного люда немногочисленных шведов и финнов. Но разве это можно считать убедительной победой? Конечно же, нет. Для оной нужно было нечто действительно громкое, чтобы погромче аукнулось в Стокгольме. И полковник уже знал, что это будет.
- Пущай Якимку, пса, приведут! Живота лишить его, паскуду! - раздалось вдруг из толпы. - К лютеранству окаянному принуждал он люд православный!
