Именно в области экономической философии вместе с экономистами Андре Орлеаном и Оливье Фавро мне выдалось внести лепту в построение новой парадигмы, которую мы назвали «экономикой конвенций», имея в виду понятие соглашения, введенное Юмом в «Трактате о человеческой природе», то есть не саморегулирование рынка и не государственное регулирование. Это побудило меня к тому, чтобы изучить возможность «перекрестного оплодотворения» когнитивных и общественных наук, в частности по вопросам символического обмена и вездесущности религиозного в человеческих обществах.
Возможность обосновать этику кантианского типа одними лишь средствами инструментальной рациональности – трудная задача, к решению которой моральная философия аналитического типа (сегодня главным образом существующая на английском языке) подходит разными способами. Я предложил ее систематическое обобщение[59], в котором особое внимание уделил «Теории справедливости» Джона Ролза, в 1987 году мною же опубликованной по-французски в издательстве
В области философии действия мне пришлось задуматься о философских основах теории рационального выбора и теории игр, а для этого – вернуться к вопросу о свободной воле и детерминизме, одному из старейших вопросов метафизики. Размышления о радикальной неполноценности вероятностного подхода к принятию решений в мире неопределенности в итоге вылились в критику широко (даже слишком широко) известного «принципа предосторожности», что и вывело меня к обоснованию философской позиции, названной «просвещенным катастрофизмом».
Мне, таким образом, довелось наведаться в самые разные области философии, но должен признаться, что каждый раз я совершал очередное путешествие скорее как антрополог, нежели абориген. От когнитивных наук к политической философии, от теоретической экономики к рациональной метафизике – я всегда рассматривал произведения, которые изучал, комментировал, критиковал, а иногда помогал развивать, скорее как набор симптомов, нежели корпус знаний, обладающий внутренней ценностью. Не будучи дипломированным «деконструктором», я все же подхожу к текстам так, как Жак Деррида, прежде всего обращая внимание на пробелы, противоречия, парадоксы, но не ради того, чтобы объявить эти тексты пустыми или несостоятельными, а чтобы заставить их сказать намного больше того, что они выражают открыто, поскольку замыкаются на себе самих во имя непротиворечивости.
На этом пути были и разрывы. После потрясения 11 сентября 2001 года я перестал воспринимать всерьез значительные пласты социальной и политической философии, которой до того интересовался. В книге, знаменующей этот поворот, я позволил себе написать, что труд Ролза «касается потенциально возможного мира, который, видимо, населяют разумные зомби, совершенно безразличные к трагичности человеческой ситуации, но это не наш мир – увы, быть может. Наивный, высокопарный, академический, а порой нелепый иренизм «Теории справедливости» кажется мне сегодня прегрешением против разума. Не видеть зло, не называть его злом – значит быть соучастником»[60]. Некоторые коллеги не простили мне подобное, как они выразились, «предательство».
Теперь я осознаю, что антропологом абстрактнейших порождений человеческого ума я стал с единственной целью – отыскать в них скрытый знак священного.
Все, кто задумывается о политической составляющей в выборе вектора научного развития, обязаны прочесть две лекции, с которыми Макс Вебер выступил сначала в разгар, а затем сразу после роковых событий Первой мировой войны. В переводе на французский язык они вышли под общим названием
