Знак священного полностью

Как бы то ни было, Усама бен Ладен напоминает нам о том, от чего мы на Западе склонны отворачиваться. Именно на Западе началось сведение на нет принципов справедливой войны, в теории превращавших ее в ритуал жестокий, но упорядоченный, сдерживающий насилие насилием. Принцип различения, предписывающий нападать только на вооруженные силы противника, но не на население, полагаемое невинным (в частности, на женщин, детей и стариков). Принцип пропорциональности, обязующий не применять оружие, не соответствующее преследуемым политическим и стратегическим целям. Хотя обе эти нормы и прежде не раз оказывались в нокауте – например, при бомбардировках Дрездена и Токио, завершили они свой земной путь в Хиросиме, а трупы их испарились в тепловой радиоактивной волне Нагасаки.

Шестого августа 1945 года атомная бомба превратила японский город Хиросиму в радиоактивный пепел. Три дня спустя удар пришелся на Нагасаки. В промежутке, 8 августа, международный трибунал в Нюрнберге заявил, что полномочен судить виновных в преступлениях трех видов: военные преступления, преступления против мира и преступления против человечности. Три дня потребовалось победителям во Второй мировой войне, чтобы открыть новую эпоху: теперь техническая мощь оружия массового поражения с неизбежностью превращает войну в преступление – с точки зрения ими самими же установленных норм. Эта «чудовищная ирония» навсегда оставила след в сознании самого недооцененного немецкого философа XX века – Гюнтера Андерса.

Андерс (настоящее имя – Гюнтер Штерн) родился в немецкой еврейской семье 12 июля 1902 года в Бреслау – сегодня это польский город Вроцлав. Его отец, Вильгельм Штерн, был знаменитым детским психологом, которому мы обязаны появлением понятия IQ (коэффициент интеллекта). В 1930‐х годах издатель Гюнтера, Бертольд Брехт, посоветовал ему выбрать другую фамилию (anders на немецком), и он так и начал подписываться: Anders. С тех пор Андерс стал не только представляться миру по-другому, но и прежде всего иначе подходить к философии. Изучал он ее во Фрибуре под руководством Эдмунда Гуссерля и Мартина Хайдеггера. Андерс где-то замечает, что писать о философии морали на специальном языке и в стиле, доступном только другим философам, так же нелепо и стыдно, как для булочника печь хлеб, предназначенный только для других булочников. Он видел себя философом действия, по собственному выражению – «философом обстоятельств». И каких обстоятельств! Если сложить вместе Освенцим и Хиросиму, то получится, что технологическое и промышленное уничтожение человечества собственными руками стало возможным – этому философ должен посвятить все свои труды и каждую минуту сознательной жизни.

Судя по всему, Андерс был обделен любовью. И уж точно не был любим своей первой женой Ханной Арендт, с которой его познакомил однокашник по Фрибуру Ханс Йонас – эти двое, также евреи и «дети Хайдеггера», станут значительно более знаменитыми и влиятельными философами, чем сам Андерс.

Вспомнить здесь Гюнтера Андерса я считаю необходимым, потому что он принадлежит к числу тех крайне редких мыслителей, кому хватило и смелости, и проницательности сопоставить Хиросиму и Освенцим, причем сделать это безо всякого умаления нравственного ужаса, бездну которого олицетворяет второе из названных событий. Сделать это Андерс сумел благодаря тому, что – как и Ханна Арендт, но, несомненно, раньше нее – понял: существует черта, за которой моральное зло становится непомерным для людей, за него меж тем ответственных, и никакая этика, никакая рациональность и никакие человеческие нормы и близко не годятся для оценки произошедшего.