Могучая динамика сюжета. Точный расчет на легковоспламеняемую фантазию. Сотворчество слушателя. Выпуклость, рельефность звука. Вот они, искомые атрибуты высокой культуры радиотеатра. В них нет комплекса сценических средств, но есть предельное внимание к слову. Нет зримых кулис, но есть музыкальные «декорации». Нет пиршества красок, но есть игра безбрежного воображения, стимулированного слуховыми образами. А звучность паузы на радио…
Пушкин великолепно слышит тишину. Не пустую и мертвую, а живую, насыщенную, полнозвучную:
Как выразительны и органичны в звуковой партитуре тихие любовные вздохи, страстный шепот исповеди, жуткое угасание стона! Звуки словно воскресают, обретают объемность, освобождают музыку пушкинского стиха. Они воссоздают поэтическую атмосферу звучания.
Лязгнули чугунные ворота монастыря. Слышны мрачные церковные хоралы. Какой убедительный контраст солнечного жизнелюбия и аскетизма средневековья! Контраст, продиктованный режиссерской мыслью и поддержанный музыкой Виссариона Шебалдина. Вдохновение вступало в свои права. Мейерхольд торопливо притянул к себе наушники.
Отчего так пресно звучат слова Донны Анны: «Где я?… Где я?.. Мне дурно, дурно» Всеволод Эмильевич приблизил к себе рабочий микрофон и постучал по мембране. «Стоп, Зина, утрачена музыка… Каждое произнесенное тобою слово должно падать, как падает с цветка чистая капля росы. Или как падает душистый лепесток розы, роняемый на дивный ковер, по которому ты ведешь нас!»
Аккомпанемент кастаньет сопровождает плясовой испанский мотив. Чуть-чуть выстукивая ритм, Всеволод Эмильевич размышляет о том, как добиться от Зинаиды Райх богатства тембровых красок. Она создает в спектакле два образа — Лауры и Донны Анны… Он слушает, как приближается вдова к могиле Командора, и мысленно требует «музыкального» звучания ее шагов по каменным плитам.
Дон Гуан испуган… Командор выслушал его и кивнул головой. Об этом скажет ведущий. Необходимое пояснение. Но оно разрушит оцепенелость минуты, разорвет художественную ткань. Нет, комментатор не нужен здесь… Если слушатель не «увидит», как Командор принял приглашение к ужину, стало быть, в дерзновении Дон Гуана не было вызова. Это должно быть ясно без ведущего. Крик ужаса даст времени обратное течение. Ощутить миг, который предшествовал…
А традиционный ведущий-пояснитель? Он не нужен. Ремарки надлежит раскрывать в действии, в психологическом состоянии. Эмоционально-звуковые краски раскроют зримость тех картин, которые, точно половодье образов, хлынули в самом начале репетиции…
Мейерхольд представил себе, как на премьеру радиоспектакля придут его друзья — Ю. Олеша, Д. Шостакович, М. Гнесин. Придет Сергей Прокофьев, увлеченный замыслом радиооперы… Они будут обсуждать постановку трагедии Пушкина «Пир во время чумы», спорить о музыке, о радиообразе, о выразительных средствах эфира…
Нет, радио — не только техника… Оно объединилось с театром, раскрыло новые сферы художественного творчества. А кино и радио? Они тоже сомкнутся, несомненно. Родится новый вид театра. Радиоэкран? Телетеатр? Всеволод Эмильевич высвободил руки, нагнулся над написанным, задумался. Таким его и запечатлел глазок фотокамеры.
Французского писателя и философа Альбера Камю называли «певцом абсурда». И вот что он писал* «Чувство абсурдности поджидает нас на каждом углу. Это чувство неуловимо в своей скорбной наготе, в тусклом свете своей атмосферы. Заслуживает внимания сама эта неуловимость. Судя по всему, другой человек всегда остается для нас непознанным, в нем всегда есть нечто не сводимое к нашему познанию, ускользающее от него…
Начало всех великих действий и мыслей ничтожно. Великие деяния часто рождаются на уличном перекрестке или у входа в ресторан. Так и с абсурдом… О смерти все уже сказано, и приличия требуют сохранять здесь патетический тон. Но что удивительно: все живут так, словно «ничего не знают». Дело в том, что у нас нет опыта смерти, испытанным, в полном смысле слова, является лишь то, что пережито, осознано. Но у нас есть опыт смерти других, но всего лишь суррогат, он поверхностен и не слишком нас убеждает. Меланхолические условности неубедительны. Ужасает математика происходящего» (Камю Альбер. Бунтующий человек. — М., 1990, с. 28–31).
