“Как странно! Неужели они так боятся, что я кому-нибудь проболтаюсь? Или сегодня утром была объявлена всеобщая амнистия? Или американское общество неожиданно переродилось в здоровую духом нацию, полностью искоренив преступность в своих рядах? Ладно, как бы там ни было, для меня сейчас главное — хорошенько выспаться”, — Павел лег на жесткую койку. Но уснуть не смог. Лежал, уставившись в серый потолок, и размышлял.
Как непредсказуемо все в этой жизни. Крах, обвал случается именно в тот момент, когда тебе кажется, что наконец-то все наладилось и перед тобой простерлась залитая светом дорога, конца которой не видно. Именно тогда над головой вдруг сгущаются грозовые тучи и все вокруг неожиданно погружается в беспросветный мрак. И весь твой мирок рушится смертоносными порывами ураганного ветра. Откуда пришла эта гроза? Какой извращенный ум предписал ей обрушиться именно в этот день и в этот час?
Со временем ты привыкаешь к этой тьме. Привыкаешь видеть во мраке и слышать над головой раскаты грома. И только тут тебе дают шанс понять, каким счастливым может сделать тебя один маленький лучик, нежданно-негаданно пробившийся сквозь черную завесу. Сколько надежд и переживаний пробуждает он в душе. Может быть, для того и нагнал ветер эти тучи, чтобы человек научился по-настоящему ценить свет. И носить его в своем сердце. Ведь свет это и есть любовь, высшее проявление любви.
Павел представлял себе Татьяну. Счастливую, смеющуюся, такую, какой она была в день их свадьбы. Как это было давно! А потом снова Татьяна — в глазах испуг и недоверие. И боль. “Это правда?” — “Да, Таня, да…”. И нет никакой возможности взглянуть в эти глаза — столько в них боли.
Скоро, скоро он ее увидит. И все объяснит. Ведь она до сих пор надеется на то, что он невиновен. Иначе не стала бы с ним встречаться, не поехала бы в Даллас. Самое трудное — понять друг друга и простить. Но они справятся, несомненно, справятся.
Морфей наконец соизволил почтить своим вниманием узника “Каса де Койот”. Павел закрыл глаза. И вдруг услышал голос Татьяны, как будто она сейчас находилась здесь, рядом с ним.
— Я тебя люблю!
— И я тебя тоже очень люблю! — прошептал Павел. Он не стал открывать глаз, не хотел, чтобы иллюзия рассеялась. Он засыпал, и ему чудилось, что он слышит тихий шорох морских волн. В его душе впервые за долгое время царил мир и покой.
В “кадиллаке”, оснащенном хорошим кондиционером, было прохладно и комфортно. А за окном воздух, казалось, плавился от нестерпимой жары. А ведь еще даже полдень не наступил.
Ровно в двенадцать Татьяну будут встречать на проходной. Разгуливать по территории исправительного учреждения без специальных провожатых строго-настрого запрещено. Ее встретят и препроводят куда следует. И там она наконец-то, после разлуки длиною в год, увидит Павла. И спросит обо всем.
А как она его спросит? Если его тогда заставили солгать, наверняка и теперь будут следить, чтобы не сболтнул лишнего, не трепал языком. Надо придумать какую-нибудь хитрость. Писать на бумаге? Чушь! Там, где понатыканы жучки, запросто может оказаться и пара-тройка скрытых видеокамер.
Впрочем, есть один способ. Надо только припомнить…
Во время их медового месяца они с Пашей придумали специальный язык жестов, на котором могли переговариваться втайне от окружающих. Это было такой веселой игрой. Хлопок в ладоши означал: “я тебя люблю”. Два хлопка… Два хлопка значило: “хочу любить тебя”. Забавно бывало: сидят где-нибудь в гостях, и вдруг Паша как будто случайно хлопает в ладоши. А через минуту Таня “вспоминает”: срочное дело, надо бежать! И никто ничего не понимает, никто, кроме двоих счастливых влюбленных.
Были и другие знаки. Надо только припомнить…
Потереть мочку уха означало “за нами наблюдают”, кажется, так. А прикушенная губа — “не могу сейчас объяснить”. Но этого мало.
Ах, да!
Согласие. Кажется, это был щелчок пальцами правой руки? Или левой? Нет, скорее все-таки правой. Он означал “да”, соответственно левая — “нет”. Или… Впрочем, это можно проверить, задав Паше какой-нибудь несложный вопрос. Если только он всего этого не забыл. Тогда мы сможем поговорить.
— У вас случайно нет шариковой ручки? — обратилась Таня к шоферу.
— Сейчас посмотрю, — удивленно ответил тот и открыл бардачок. Танин бодигард, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, насторожился и с подозрением следил за его действиями.
Потом Таня задумалась о том, правильно ли поступила, что не взяла с собой детей. Паша был бы так счастлив их увидеть. Но везти их в тюрьму, не зная толком, как и где будет проходить это свидание. Нет, рисковать не стоило, — детская психика так ранима. Она права, что решила пока не привозить сюда мальчишек.
Погруженная в свои размышления, Таня не заметила, как на горизонте показалось здание тюрьмы. Очнулась она только в тот момент, когда шофер остановил машину и посигналил у запертых ворот. Показались двое мужчин в форме.
— Миссис Татьяна Розен? Добро пожаловать! Мы все вас тут поджидаем.
На лице чернокожего парня сверкала белоснежная голливудская улыбка.
