Филипп заметил рабов и женщин по одежде. Женщины с воплями разъярённых мегер бросали камни и обломки черепицы – неумело, но, когда попадали кому в голову или лицо, при виде крови громко визжали от радости. Один камень летел прямиком в голову Филиппа. Он принял его на щит, оголив грудь, и тут к нему бросились с копьями два платейца, пытаясь проткнуть, будто дикого зверя на охоте. Филипп успел мечом отбить копьё одного, с ожесточением ринулся на второго нападавшего. В нём вдруг закипела злость на человека, который только что хотел убить его. «Я убью его, – мелькнуло в голове, – ведь только что он хотел убить меня!»
Совсем близко услышал напряжённое дыхание врага… Ловкий приём Ксанфа – с перебросом меча из одной руки в другую, – и… враг упал, пронзённый в грудь… Филипп выдернул меч и замахнулся, примериваясь к непокрытой шлемом голове другого платейца. Платеец, увидев убитого товарища, неожиданно испугался, выронил копьё и с диким криком отпрянул назад и исчез из виду.
Филипп остановился, удержав себя от соблазна догнать врага и повергнуть его наземь. Не зря Ксанф надел ему перед походом на шею свой оберег,
– Элелеу-у-у!
Ему отозвался такой же крик: «Элелеу-у-у!» – это Фрасил! Филипп обернулся и увидел, как платеец огромного роста давил на Фрасила сверху большим и, видимо, тяжёлым щитом, размахивал дубиной, стремясь дотянуться до головы. Фрасил ловко увертывался, но не мог достать коротким мечом до груди врага. Филипп подскочил к платейцу сзади и со всего маху рубанул остриём меча по оголённой шее – как на учении: враг вскинулся, запоздало пытаясь отразить удар, замер и медленно, будто раздумывая, сгибал колени; рухнул на землю, уронив щит и дубину.
Филипп показал Фрасилу, который пришёл в себя, на Эпаминонда. Полководец, прикрываясь небольшим круглым щитом, отбивался мечом сразу от трёх платейцев с короткими дротами. Сражался командир уверенно, без суеты, но сказывался возраст и упорство его более молодых противников: они подступались, тыкая смертоносным острием в его сторону. Друзья бросились на выручку: одного нападавшего Филипп свалил на землю броском, будто в борьбе, другого ранил в плечо, а Фрасил замахнулся на третьего, и тот завизжал, как побитый пес; бросил копье и уполз, подвывая от страха. Ещё одного платейца, кинувшегося на помощь своим, Эпаминонд тоже обратил в бегство, нанеся удар мечом в руку. После этого он громким голосом призвал командирами отряда сгруппироваться рядом с ним, и уже организованно начать теснить платейцев. Теперь уже наступали фивяне: они кололи и рубили, отражали удары и сами нападали, заставляя врагов опомниться, остерегаясь лезть напролом.
Филипп, упоенный схваткой, перестал думать об осторожности. Он уже не верил в собственную смерть здесь, в эту ночь, потому что знал – боги уготовили ему иную судьбу. Запах чужой крови показался ему не столь пугающим, а возможность лишить кого-то жизни его возбуждала, позволяя бесстрашно крушить головы врагов на своём пути. Он уже осознанно совершал свою смертельную работу воина в окружении упоительных звуков сражения – гулкие удары схлестнувшихся мечей, треск щитов, крики и стоны умирающих врагов.
Когда белесый предрассветный туман исчез, сражение поутихло, а с ним и ярость платейцев. Обнажились последствия ночной схватки: много трупов со стороны мятежников, у фивян оказалось шестеро убитых. В надежде на передышку, платейцы отступили за пределы агоры: ставка была сделана на внезапность, а когда ожидаемого успеха не последовало, они не знали, как действовать дальше.
Эпаминонд воспользовался благоприятной в каком-то смысле ситуацией, приказал покинуть площадь. Отряд начал организованное отступление к городским воротам, через которые проникли ночью. Своих убитых забрать не представлялось возможным, понадеялись на дальнейшие переговоры. Раненых взяли с собой, какие бы тяжёлые они ни были. Отсюда неуклюжесть отступления. Промедление могло спровоцировать горожан на новые атаки, а численное преимущество было на стороне платейцев. Потери были непредсказуемые!
