Знак Зевса полностью

– Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, всеми олимпийскими богами и героями, которые владеют землей и небом, и городом Фивы, я буду отважен и смел в сражении с врагами моего народа, не предам Фивы. Я сделаю всё для сбережения свободы моего города и граждан; никому не уступлю земли фиванской – ни эллину, ни варвару, буду оберегать ее для своего народа. Я не дозволю взять верх злоумышляющему против Фив.

Вместе с другими клятву произносили Филипп и Фрасил, искренне и очень ответственно, хотя, когда остальные произносили «Фивы», мысли их были заняты родной Македонией.

– Зевс и Гея, и Гелиос, и боги олимпийские! Если я буду стоек в своей клятве, да будет мне благо, если же я не стану соблюдать клятвы, да будет мне зло, и пусть ни море, ни земля, ни небо не принесут мне плода. А если я окажусь трусом, пусть меня проклянут мои родные и мой город Фивы!

Походная колонна растянулась почти на сто шагов в длину, шли по три человека в ряду – больше не позволяла дорога; обоза не было, каждый нёс самое необходимое – оружие, палатку, одеяло и еду на три дня. Нескорым шагом проходили мимо низких рыжеватых от камня холмов, заросших колючим кустарником, изредка сбоку проглядывал негустой лес. Несколько раз переходили, кажется, один и тот же говорливый ручей.

За отрядом увязалась большая собака с взлохмаченной рыжей шерстью и, судя по выпирающим ребрам, голодная. Собака боязливо, но с непонятным упорством поначалу трусила позади колонны; затем в надежде поживиться съестным перестала осторожничать. Приблизилась к колонне и почему-то выбрала своим вниманием Филиппа, идущего с краю. Время от времени она поглядывала на него, словно спрашивая разрешения находиться рядом. Справа от Филиппа, поднимая пыль дорожными сапогами на толстой подошве, крепидами, вышагивал Фрасил. Ребята искоса поглядывали на собаку, забавляясь её неожиданным дружелюбием. В ответ она выразительно посматривала большими грустными глазами, озаряемыми преданностью, и раскрывала, будто в широкой улыбке, пасть с вывалившимся красным влажным языком. Друзья не устояли перед её неприкрытым обаянием, кинули по лепёшке, чем ещё больше заслужили преданность незнакомой попутчицы. Другие воины, глядя на них и собаку, непроизвольно улыбались, а командир не препятствовал такому сопровождению, поскольку собака, верный друг человека, для воина в походе – хороший знак.

Ополченцы шагали бодро, перекидываясь шуточками, и, как всякие мальчишки, иногда озорничали. Младшим командирам, эномотархам, приходилось их одергивать, призывать к соблюдению воинского порядка.

Прошли уже достаточно пути, но усталости молодёжь не чувствовала – сказался опыт учебных походов. Эпаминонд шёл впереди, иногда сбоку колонны, хотя ему как старшему командиру, полемарху, позволялось ехать на коне. Иногда он останавливался, пропускал мимо колонну, озабоченно заглядывал в лица ребят; а убедившись, что всё в порядке, скорым шагом поспешал занять свою позицию – впереди колонны. Делал он это без видимых усилий, несмотря на возраст.

Когда до Платеи осталась треть пути, от Навклида появился посланец. Принёс нехорошую весть: платейцы после ожесточённых споров на Собрании граждан решили отказаться от покровительства Фив. Глупцы! Они не понимали, насколько коварны и опасны афиняне в клятвах союзникам о дружбе! Правда, Навклид сообщал, что часть населения – его сторонники, не хотят видеть у себя афинян. Он предложил Эпаминонду войти в город ночью, неприметно и тихо, чтобы назавтра убедить платейцев передумать. Ворота он откроет. Он писал, что в Платеях не было достаточно сил, чтобы долго сопротивляться, так как своё ополчение они отправили недавно на Пелопоннес. Узнав о том, Эпаминонд решил, что это удача, ведь он сможет без пролития крови с обеих сторон разрешить задачу! Он дал знать Навклиду, что готов поддержать его план, после чего приказал отряду стать на отдых, до вечера.

Расположились среди акаций. Хотя деревья не давали большой тени, привал оказался кстати: от долгой и скорой ходьбы непривычно гудели ноги. Посреди рощи доброжелательно журчал ручей, у которого началась суета: воины вволю пили живительную влагу, размазывая пыль на лицах.

Филипп поднял с земли плоский коричневый рожок, упавший с акации. Ребёнком он не раз лакомился его сладковатой мякотью. Сейчас он тоже ощутил вкус детства… Рыжая собака, не отходившая теперь от него, заглянула в глаза, вильнула кудлатым хвостом и, устало вздохнув, положила голову на его ноги.

С Фрасилом произошла небольшая неприятность: на марше он перепрыгнул через овражек, но приземлился не совсем удачно. Вначале хромал, а сейчас разболелась левая лодыжка. Растяжение. Позвали отрядного лекаря-фармакопея, тот достал из объёмистой сумы длинную шерстяную нить чёрного цвета, навязал по длине девять узелков, затем обмотал нить вокруг растянутой связки и стал приговаривать:

– Жила на жилу, кость на кость – жила, встань, как стояла! Гея-мать, благосклонная сердцем, пошли воину облегчение, помоги!