– Так вы, девушка, знаете, что я с мельницы?
– Знаю, – кивнула она. – Вы знахарь. Тут ведь все вас знают. Только вы, кажется, не из наших мест будете, потому что говорите иначе, у вас другой выговор.
– Я издалека, из Королевства.
– Моя мамочка тоже была родом из Королевства.
– Госпожа Шкопкова?
– Да нет, моя мамуля.
– Так вы не дочка хозяйки магазина?
– Нет. Я тут работаю.
– А мамочка ваша где?
– Умерла. Четыре года назад… от чахотки.
На ее глазах появились слезы, а потом она добавила:
– Если б вы тогда уже были в наших местах, может, и вылечили бы ее… Бедная мамочка. Не о такой судьбе для меня она мечтала. Только вы не подумайте, что я жалуюсь. Совсем нет! Госпожа Шкопкова очень добра ко мне. Да и, в конце концов, у меня есть все, что нужно… Разве что книжек маловато и… пианино бы.
– А ваш отец?
– Отец был лесничим, в имении княгини Дубанцевой. В Одринецкой пуще. Ах, как же там было красиво! Отец там и умер. Я тогда еще совсем маленькой была… мы с мамой остались одни. Бедная мамочка вынуждена была тяжело работать. Она зарабатывала шитьем, давала уроки музыки. Мы поначалу жили в Браславе, потом в Швенчанах, а под конец переехали сюда, в Радолишки. Тут мамочка и умерла, а я осталась одна-одинешенька на свете. Обо мне заботился тогдашний ксендз, а когда он уезжал в другой приход, передал заботу обо мне госпоже Шкопковой. На свете много добрых людей. Только мне все-таки очень тяжело, потому что нет никого по-настоящему близкого.
Знахарь покивал в ответ на сетования девушки.
– Я это знаю.
– У вас тоже нет семьи?
– Да, нет.
– Совсем никого из близких?
– Никого.
– Ну, по крайней мере, вас люди любят, потому что вы их спасаете. Это должно приносить вам большую радость, ведь вы помогаете ближним, избавляете их от страданий… Когда человек делает что-то такое, он чувствует себя на самом деле нужным, полезным. Вы только не смейтесь надо мной, но я с детства мечтала стать врачом. Если б мамочка была жива… Я тогда уже подготовилась к экзамену за шестой класс и собиралась ехать в гимназию в Вильно.
Она печально улыбнулась и махнула рукой.
– Ах, да что там говорить…
– Так у вас есть образование?
– Я так хотела бы его иметь. Но теперь уже поздно об этом мечтать. Слава богу, что у меня хотя бы есть кусок хлеба.
На прилавке было разложено какое-то женское рукоделие: салфетка с яркими цветами. Девушка взяла ее и начала вышивать.
– Я ведь даже могу сама себе заработать на платья и всякие мелочи. Видите, я вышиваю. Это для пани[13] Херманович из Пясков.
– Вы хорошо вышиваете.
– Мамочка научила.
Они болтали так еще с полчаса. Когда дождь перестал, знахарь попрощался и ушел. Однако с того дня он все чаще стал заглядывать в лавочку Шкопковой и каждый раз задерживался там за беседой с продавщицей. Он очень полюбил Марысю. Ему было приятно даже просто любоваться девушкой, смотреть на ее живое личико, нежные руки, светлые, гладко зачесанные волосы. Голос у нее был звонкий и чистый, большие голубые глаза по-доброму смотрели на мир. И еще знахарь чувствовал, что он ей тоже нравится.
Работы на мельнице, как обычно по весне, было мало. Начались уже полевые работы, у людей не оставалось времени на болезни и лечение. Потому пациенты не приезжали в таком количестве, как раньше. Вот Антоний и выбирался в городок каждые два-три дня. Он теперь никого не просил сделать для него покупки, что, разумеется, не могло не привлечь внимания семьи Прокопа Мукомола.
– Тянет тебя что-то в Радолишки, – насмешливо говорила Зоня.
– Да что туда может тянуть? – шутил Василь. – Он, верно, к бабе туда ходит.
– Да отстань ты, умник, – нехотя отмахивался от него Антоний.
А поскольку в деревне ничего укрыть невозможно, вскоре все уже знали, что Антоний все время просиживает в лавке госпожи Шкопковой.
– Ну что ж, – пожал плечами Прокоп, когда Зоня сказала ему об этом, – дело житейское. Шкопкова – баба ладная. Не старая еще, и деньги имеются. Из купеческого рода. А ты чего нос суешь, куда тебя не звали?
Однажды на мельницу заехал бродячий торговец. Распаковал он свои тюки, и вся семья столпилась вокруг, стала разглядывать их содержимое. Чего там только не было! И тончайшие фабричные полотна, и цветные ситцы, и кожаные городские сумочки, и браслеты, и разные бусы – целое богатство.
Женщины, пища и задыхаясь от восторга, все рассматривали, примеряли, ощупывали. И азартно торговались, а торговля эта была тем труднее, что торговец готов был брать не только деньгами, но и льном, шерстью, сушеными грибами или медом.
Антоний приглядывался к этому издалека, а затем, когда бабы наконец успокоились, заглянул в тюки. Но копался в них недолго. Выбрал отрез шелка на платье и широкий серебряный браслет с вставленными зелеными стеклышками. За это ему пришлось отдать торговцу несколько мотков льна и приличный рулон шерсти.
Зоня аж зарделась вся, наблюдая за этой покупкой. Она не сомневалась, что это подарок для нее. А вот Ольга уверена была, что Антоний купил все для маленькой Наталки.
