– Что… ну, не знаю, что все развеется, исчезнет, что нас что-то разлучит.
Он взял ее за руку.
– Дорогая моя, драгоценное мое сокровище, нам теперь следует соблюдать максимальную осторожность, чтобы никакие интриги и тому подобные неприятности нас не задели. Поэтому надо все держать в строжайшей тайне. Никто, абсолютно никто не должен знать о нашей помолвке. Я уже составил подробный план. Когда я его осуществлю, мы раз-два – и обвенчаемся. Тогда дело будет сделано и они могут хоть на голове стоять – все равно ничего не добьются. Только помни: молчание!
Марыся засмеялась.
– Я бы и так никому не рассказала. Да меня бы просто высмеяли, никто бы не поверил. Да и то сказать, неужели вы думаете, пан Лешек, что мне есть кому поверять секреты?.. Разве что дядюшке Антонию…
– Тому знахарю с мельницы?.. Нет, ему тоже ничего не говори. Ладно?
– Богом клянусь.
И Марыся сдержала свое обещание. Сдержала, хотя если б она открыла правду еще в тот же самый день, это избавило бы ее от многих горестей.
Неприятности начались с приходом в магазин госпожи Шкопковой. По натуре женщина добродушная, она, видно, поддалась тому настроению, которое овладело всеми в Радолишках. Застав в лавке Лешека, она демонстративно уселась за прилавком, давая понять, что скоро отсюда не уйдет. Едва молодой человек уехал, как она гневно начала:
– Да ты просто никак не образумишься! У тебя совсем в голове все помешалось, девочка! Вот какой благодарности я от тебя дождалась за все мои заботы да хлеб.
– Господи Боже! – Марыся умоляюще посмотрела на нее. – Да что ж я плохого вам сделала?
– Что сделала? – взорвалась госпожа Шкопкова. – А то и сделала, что скоро в меня весь город начнет пальцами тыкать за то, что я тебе позволяю тут такое вытворять! Что плохого?.. А то, что это происходит в моей лавке!..
– Но что происходит?
– Публичный разврат! Да, именно разврат! Какой позор! Разве я так тебя воспитывала? Я для того о тебе забочусь, чтоб на меня всех собак вешали?! Что тут надо этому барчуку, этому донжуанишке, этому хлыщу?..
Марыся молчала. Госпожа Шкопкова сделала паузу и сама ответила на свой вопрос:
– А я тебе скажу, что ему надо! Я тебе скажу! Он на твою невинность нацелился! Вот что! Хочет сделать тебя своей любовницей! А ты, дурочка, еще глазками стреляешь и приманиваешь этого типчика на собственную погибель и собственный позор! А знаешь, что тебя ждет, если ты уступишь соблазну?.. Жалкая жизнь и тяжелая смерть, а после смерти – вечное проклятие!.. Если своего разума нет, так слушай меня, старуху! Ты что, думаешь, я просто так языком болтаю? Для своего удовольствия?.. Псам бы такое удовольствие. У меня сердце болит, будто кто его ножом пробил. Примчалась ко мне старая грымза Кропидловская и вопит, будто у меня глаз нет, потому как не вижу, что этот… как его там… мотоцикель опять у лавки стоит… И что я будто бы отдаю свою воспитанницу на разврат и Божье проклятие. Я ей говорю: «Дорогая моя пани Кропидловская, прошу прощения, не ваше это дело, что и как я делаю! А если вы хотите знать правду, то у меня тесто, видите ли, подошло, уже через край миски выползает, а я должна в лавку нестись?..» А она мне в ответ: «Уважаемая пани Шкопкова, можете, конечно, за тестом приглядывать, чтоб не выползло, а у вашей воспитанницы тем временем в известном месте кое-что выползет!..» Как я это услышала, так и подумала, что меня удар хватит! И все из-за тебя! За мои заботы, за мое сердце доброе так-то ты меня благодаришь… Теперь каждая мерзавка меня тобой попрекает… На старости лет…
Госпожа Шкопкова окончательно расстроилась и принялась всхлипывать. Марыся взяла ее за руку и хотела поцеловать, но женщина, видимо, рассердилась не на шутку, потому что вырвала руку и закричала:
– Твои извинения тут ничем не помогут!
– Простите меня, а за что я должна просить извинения? – отважилась спросить Марыся.
– За… за что? – Госпожа Шкопкова даже онемела от возмущения.
– Ну да. Такие люди, как эта пани Кропидловская, в каждой мелочи видят что-то дурное. А ничего плохого тут нет. Вы очень несправедливо оцениваете господина Чинского. Он никаких подобных намерений не имел. Это очень благородный и очень порядочный человек.
– Конечно, по карманам лазить не будет, – гневно оборвала ее Шкопкова, – но если речь идет о девушке, то каждый мужчина становится свиньей.
– А вот и нет. Может, кто-то другой так и повел бы себя, не знаю. Только он совсем не такой.
– Да у тебя еще молоко на губах не обсохло! А я тебе говорю: гони барчука за дверь, если тебе дорого твое доброе имя. Доброе имя и мое покровительство, – добавила она с нажимом.
– А как же мне его гнать? Мне надо сказать ему, будто я не желаю, чтобы он приходил в магазин?
– Вот именно.
– Тогда он имеет право мне возразить, что это не мой магазин и каждый может войти сюда.
– Войти может, но не располагаться тут на пару часов, чтобы поболтать.
– Тогда я скажу ему, что вы этого не хотите.
– Можешь так ему и передать.
– А что будет, если он почувствует себя оскорбленным? Если господа Чинские перестанут покупать у нас, как они перестали у Милосдаря?
