Ворожея прошла к дальнему пологу, у которого распростерлась лежанка, и легко скользнула под него. Остановилась, ошеломленно глядя по сторонам.
Сквозь сплошную стену деревьев, смазанную белесой дымкой вьюги, виднелись глаза. Чуть раскосые. Налитые алым огнем. Дикие, звериные. А позади них - другие, невидимые человеку. Даже такому зоркому, как степняк.
Яра задохнулась от ужаса. Слыхала она про лихо такое в темных байках, что говаривала ей Крайя перед сном, да кто ж знал тогда, что все это не выдумка? Что проклятые души девок и вправду живут серед Лесов?
Ворожея не ошиблась. Беленицы. С десяток. И руки тянут, что к воинам, что к волкам, предвкушая скорую расправу.
И зверье то шальное, ворожбой темной окутанное. А потому и голодом давится, роняя белую слюну на белый же снег. Да землю стылую когтями рвет, ожидая, как будет рвать мясо с костей степняка.
Яра шумно втянула носом воздух и тут же зашлась кашлем, словно бы дыма ядовитого глотнув. А на языке разлилась горечь полынная, да живот скрутило, тревожа малое дитя.
Медуницей больше не пахло - запах гнилой плоти тянулся по поляне.
И пламя факелов отжило, а на его место пришло мертвенно-бледное сияние гаснущей, но еще полной луны. И в нем, сиянии этом, Ярославе чудились тонкие щупальца-нити, что тянулись от белениц к потухшим кострам, а за ними - к теплу людскому.
И ворожея опустилась на колени, оставляя на мерзлой земле руны охоронные, что тут же зажигались светом золотым.
Поперед всех засияла алатырь-руна. И от него, знака этого, потек свет солнечный, что сливался в охоронный шар вокруг лагеря степного. Нити-щупальца, обжегшись сиянием ярким, вздрагивали, словно бы живые, да торопились покинуть оборот святой. А вместо пения диковинного зазвучало
И на земле стылой заискрилась Бережа колдовским узлом.
Шар, что горел кругом лагеря, вспыхнул яркой искрой. Запульсировал, заискрился. А в голове Яры загудело, пока на языке не появился соленый привкус.
Но и тогда ворожея не остановилась, потому как
А беленицы зашипели и завыли, перекрывая вой ветра да голодный плач зверья.
И Яра глубоко вздохнула. Собралась с силой, заискрила еще один знак. Руну, что старая знахарка научила писать еще в детстве, да оставила на бусах подаренных. Строго-настрого запретила показывать другим. Потому как символ этот казался людям проклятым. Забытым. И не простили бы они Ярославу за святотатство.
Да только нынче никто не мог упрекнуть Яру в подобном. Степняки не знали рун Лесного Народа, не верили в богов старой земли. Так кого ж бояться?
За спиной ворожеи засвистели стрелы степных воинов, что один за другим гасили алые огни в глазницах волков. И лишь когда последний из них погас, Ярослава гулко выдохнула, рухнув без сил в благостную мерзлоту ледяного снега.
Она не чувствовала, как сильные руки подхватили ее и отнесли в мягкое тепло шатра. Не понимала, кто снимает с нее заиндевевший тулуп да промерзлые сапоги. Чувствовала только, что по щекам катится горячая капля.
Соленая.
И вкус у этой капли был таким же, как вкус губ ее мужа.
***
Дар чуял ее - колдовскую силу, которую старался забыть. Она была такой же, как и в ту ночь - знобкой, колкой, словно бы кто раз за разом сыпал снега за шиворот. Не стряхнуть его никак...
И непременно становилось зябко.
Тулуп не спасал. И тепло, накопленное в шатре подле Яры, словно бы уходило в мощную прореху. Дар хватался за него - а все тщетно.
И тут, средь этого стылого холода, запахло медуницей.
Явственно, протяжно. И так сладко, что запах тот гнильцою отдавал... или она - им?
Дар поежился сильнее.
Внезапно его ладони коснулась другая - тонкая, словно бы сплетенная из паутины. Изящная даже. Девичья...
Вот только ничего живого в той руке не было. Ни в снежной белизне ее, ни в холоде, который пробирался прямо под кожу степняка. А он ведь и забыл, каково это, когда ладони беленицы касаешься.
Воин встрепенулся. Ухватился рукою за изогнутое запястье, да только то сжалось сильнее. А напротив показались глаза. И голос...
Снова уговоры, снова тихая песня, что обещала многое.
- За мною, мой хороший, за мной... Не обижу дитя родное. Отогрею в своей избе, что на околице Туманного Леса, оттают руки натруженные...
Беглая душа. И ведь ластится, словно мамка родная, а слюна, что стекает с белесых губ, выдает в ней голод звериный.
Не отпустит. С тулупом плоть вырвет, чтоб хоть часть его жизни украсть:
- Ну, пойдем, милый. Пойдем, Роговлад...
Взор степняка становится туманным, а чутье меркнет. Слова-присказки наречием дивным звучат:
- Там на печи котел с варевом душистым. Для тебя ж сготовила, травами лесными сдобряя. Уж не пробовал ты моей стряпни, пока мал был, да только то все в прошлом. Нынче же...
Ладони тонкие, сухими костьми обрамленные, теперь уж не на руках Дара, но на шее. Рвут плоть, царапая кровь живую:
- Пойдем! И ворожею свою бери, ей тоже рада...
