Знаки любви полностью

Я изучала лица других посетителей. Люди слушали. Слушала и я – хоть мой скепсис никуда не делся – иначе, чем обычно. Несмотря на то, что мужчина в черном и белом сидел и говорил, сдержанно, не переигрывая, я ясно видела все, о чем он рассказывал. Много яснее, чем если бы прочла об этом в книге. От его слов в голове вспыхивали узоры, а мысли ветвились во все стороны. Мне вспомнились те дни в детском саду, когда воспитательницы рассказывали сказки в темных атмосферных шалашах, которые мы строили из одеял. Присутствующие, и я вместе с ними, слушали, как дети. Я почувствовала себя вблизи центростремительной силы, влекущей меня за собой. Это было абсолютной противоположностью разговоров мамы с папой. Это было противоположностью стагнации.

Его глаза выхватили меня из толпы. Как он воспринял мой взгляд? Увидел ли он в нем что-то, искру, которой там не было прежде, до нашей первой встречи?

Дядя Исаак владел старым, слегка помятым «Кадиллаком» с роскошными формами – такие автомобили часто называют «детройтское барокко», – но было у него и еще кое-что, представлявшееся мне в детстве наиважнейшей частью этого тарахтящего суденышка, поскольку дядя всегда сжимал предмет в руке, когда мотор глох и он вылезал из машины; дядя смолил почти без остановки, и по такому случаю ему всегда требовалось зажечь новую сигарету. Это была зажигалка, одна из первых газовых, и ее элегантная плоская форма была родственна формам автомобиля, особенно плавникам в задней части кузова. Я могла бесконечно пожирать глазами эту наполированную до блеска штуковину. Она манила меня так же, как и другой металлический предмет: «А» из латуни.

Когда однажды в зажигалке закончился газ, дядя Исаак увидел мои глаза-блюдца, смотрящие на него с жадностью. Вместо того чтобы заправить ее, он вложил хромированный мини-Кадиллак мне в ладонь.

– Не теряй, – сказал он. – А мне как раз пора бросать курить.

Я побежала прямиком домой и спустилась в подвал, где уселась выбивать искры в темноте. Мне не нужно было ничего поджигать. Куда приятнее наблюдать, как колесико чиркает по кремню – и летят искры.

Если мне делалось грустно, я тушила свет и чиркала зажигалкой. Это всегда действовало на меня умиротворяюще. Не знаю почему.

Есть ли в мире существо могущественнее, чем девочка, которая сидит в темной комнате и дает волю своим фантазиям?

Когда он закончил, раздались аплодисменты. Не показные, но сдержанно-вдумчивые. Мужчина соскользнул с табурета и, снова минуя меня, исчез на кухне. На секунду я встретилась с ним взглядом. Глаза с радужками, полными осколков. Пугающая интенсивность. Я попробовала задержать его запах в ноздрях, в легких, как можно дольше – как человек, который вдохнул сильнодействующее, пьянящее вещество. Сообразила, что именно мне напоминал запах: Внутреннее Средиземноморье. Он благоухал, как дедова кухня.

Гости вернулись к еде. Я ощутила лютый голод. Решила перед уходом купить хлеб, но стоило обернуться, как последнюю выпечку смели с прилавка.

Я осталась посидеть еще немного. Озадаченная. Я тогда редко запоминала всякие истории, но его рассказы прочно обосновались в памяти. Или это он оставил такие явные отпечатки? Вспомнился дед, поджигающий масло в гранитной букве, вспомнилась «С», горящая в темноте. Давно я не возвращалась мыслями к этому зрелищу. Давно не чувствовала, как во мне разгорается уголек. Если вообще чувствовала когда-либо.

Кто я? Есть ли такая история, что лучше других расскажет о том, кто я такая? Не знаю.

Не знаю. А может быть… Приключилось со мной одно происшествие, пока я все еще ходила в детский сад. Мы гостили у родственников в Вестланне. Погожим майским днем мы сели на паром через фьорд, намереваясь посмотреть ставкирки[43], одну из немногих культурных достопримечательностей Норвегии, которая числится в списке ЮНЕСКО.

Прогуливаясь вокруг церкви, мы подошли к богато декорированным доскам на северной стене: несколько изящно вырезанных зверей сплелись друг с другом на поверхности дерева. Вдоволь налюбовавшись, взрослые отправились дальше, а я осталась. Когда остальные скрылись из виду, я принялась давить на доски. На зверей. Как будто они могли мне открыться. Я чувствовала, что они ведут прочь. Прочь отсюда. Скрывают измерение, такое же волшебное, как в стволе дуба у дедова дома. Где невидимое становится явным.

Кто знает, сколько времени я так простояла. Уже и мама, и папа, и все остальные вернулись меня искать. Я стояла и отчаянно давила на стену. Все разулыбались. Я разревелась.

– Что ты задумала? – спрашивали они. – Сквозь стенку хочешь пройти?

Внезапно меня осенило, что именно этого-то мне и хочется. Пройти сквозь стенку.

Только много-много лет спустя я узнала, что те резные балки действительно обрамляли портал, дверь, оставшуюся от более древней церкви.

Я, пожалуй, рвалась не прочь. Я рвалась внутрь.

Прошло несколько недель, прежде чем я осознала всю глубину его последней истории. Кама ведь был богом любви. Когда Рати, его супруге, удалось смягчить Шиву, и он вернул Каму к жизни – любовь, саму Любовь, вернули из царства мертвых.