Знаки любви полностью

Он вышел из кухни, или из пекарни, которая, я предположила, там находилась. Его окликнули.

«Артур!»

Его имя. В первый раз. Я попробовала его на вкус. Артур. Ему идет. Не знаю почему.

Артур обвил Эрмине рукой. Она чмокнула его в щеку, а затем перевела взгляд своих кошачьих глаз прямо на меня. Ей явно хотелось, чтобы я заметила поцелуй. Этим вечером на ней была короткая юбка, и она притягивала взгляды, как если бы на щиколотках росли крылышки. Несколько посетителей подошли поболтать. Эрмине раздавала небольшие карточки, я, не задумываясь, приняла их за визитки. До меня доносились обрывки предложений. За этот вечер я поняла, что пара, он и Эрмине, управляли кафе и пекарней вместе и что раз в неделю он рассказывал истории с маленькой сцены. Когда выдавалась минутка, они приближали друг к другу лица и о чем-то доверительно беседовали. Она клала тонкую руку ему на плечо. В такие минуты им было не до присутствующих, они не замечали никого вокруг. Затем Эрмине что-то написала толстым фломастером на листочке и прикрепила его на передней части прилавка.

«Завтра – хлеб «Одиссей».

Я застыла. Как будто сама себя поймала на жульничестве. Я смотрела на изящную надпись и понимала, что все это время писала она, листочки и все остальное – не он. Мысль о конкуренте с таким красивым почерком наполнила меня бессилием, как усыпляющим газом. Я всегда знала, что почерк – весомая составляющая красоты женщины, или точнее: ее личности. Что почерк важнее пошитой вручную обуви. Артур вновь приобнял Эрмине, мягко притянул ее к себе. Ее сходство с Элен, моей давней подругой, тотчас бросилось в глаза, и я поежилась, осознав, что вновь столкнулась с сильной, выносливой женщиной по имени Э.

Именно Элен научила меня подделывать послания. «Просто говоришь, что потеряла дневник и что поэтому маме пришлось писать на листочке». Элен достала чистый листок бумаги и маминой перьевой ручкой, названной в честь самой высокой горы Европы, вывела взрослым, старомодным почерком: «Уважаемый преподаватель, Элен вчера была больна». Она подписалась маминым именем, быстрые, уверенные росчерки, маленький завиток на конце.

– Единственное, над чем придется попотеть, это подпись, – сказала она.

Записка выглядела более чем убедительной. Черные чернила на белой бумаге. И тем не менее магической.

– Это чернокнижие, – скорчив наглую рожу, сказала Элен.

Я всегда ее немного побаивалась. В седьмом классе, когда Элен исполняла роль святой Люсии и шествовала по школе в короне с горящими свечами[44], она нарочно подошла к бумажным гирляндам вплотную, и те вспыхнули.

Списывать меня тоже научила именно Элен, писать на внутренней стороне руки, у самого локтя. Никто не писал на ладонях, разумеется. Мне всегда было ужас как неловко закатывать рукав блузки и выводить на коже имена или формулы, но меня неизменно радовало прикосновение шарика ручки, приятное трение о кожу. С этим могло сравниться разве что письмо по банановой кожуре. Банановая шкурка оказывала шарику идеальное противостояние, и чернила вытекали в подходящем объеме.

Год спустя мы нашли пишущую машинку «Ундервуд», настоящий антиквариат, на чердаке дома, который снимали родители Элен. Она походила на изукрашенную шарманку. И хотя лента подсохла, наша драгоценная находка была на ходу; она даже издавала дзынь, когда мы доходили до конца строчки. Давить на клавиши, ощущать этот глубокий и в тоже время мягкий удар – наслаждение, сравнимое разве что с нажатием на клавиши рояля. Мы надумали писать письма читателей в местную газету. Мы сочиняли полные негодования послания, где описывали все в нашем районе, что нам казалось неправильным, и подписывались именем вероятного владельца ветхого «Ундервуда», полковника Франца Бека, этакого первооткрывателя на периферии существования. Элен изобрела изящную, уверенную подпись – как приказ: а ну печатайте, а не то худо будет! Мы написали немало статей, неизменно обращаясь к читателю на Вы и в то же время разнося все и вся в пух и прах. Священник читает проповедь, как овца блеет. Парикмахеру на курсы бы сходить. Почему почтальоны такие раззявы? Помидоры в лавке так плохи, что даже швырнуть ими в политиков – и то стыдно. Все письма пошли в печать. Люди их обсуждали. Мы чувствовали себя борцами подпольного движения. Я думала, что годы, проведенные с Элен, были этаким ведьмовским временем – временем чернокнижия, как она это называла. Элен показала мне, что у письма была и негативная мощь, которая могла стать проклятием. Пользоваться письмом во зло было легко. Куда проще, чем во благо.