Однажды девочка увидела этот вид в короткие сумерки. Быстрый, фиолетовый закат умирающего солнца, тьма, сгустившаяся уже внизу, индиговое море и по холмистым дорогам – бисерные ленты едва зажженных фонарей…
Она этот вид нарисовала. Тут же. Да так хорошо, что отец был поражен. Для ее возраста рисунок был необычайно хорош. Еще девочка познала с этим рисунком, что глаз наш – гораздо шире, чем может вместить любая бумага…
Мама заболела. Девочка поняла, что тяжело. Отец был грустный и какой-то сосредоточенный. Мама лежала в госпитале. Том самом, у подножия «синих» гор. В доме стало тихо и пусто. Потому что мама была шумной и жизнерадостной. Заполняла собой весь дом. Иногда ее жизнерадостность превращалась в вихрь крика и ругани. Девочка ее боялась. Она вообще всегда вздрагивала, когда кричали. И боялась тяжелой маминой руки. Спокойно, совершенно спокойно и надежно ей было только с отцом. Он не кричал. Ни разу в жизни он не унизил ее. Ни словом, ни жестом. Ни разу не ударил. Наказывать – наказывал. Сказку не читал. Да и его неодобрение было для девочки самым худшим наказанием.
Однажды отец сказал, что не очень хороши дела у мамы. Зачем? Девочка уловила тревогу, большую тревогу.
Она взяла все свои рисунки и отнесла маме в госпиталь. Просто не знала, чем еще помочь.
Она часто рисовала зайчонка на парашюте. Почему на парашюте? Потому что на парашюте можно приземлиться с любой высоты и не разбиться ни капельки. Ну, а зайчонок – и так ясно…
Несколько лет спустя лишь, когда подросла, девочка поняла, что мама ее была на волосок от смерти…
Отец читал девочке страшные сказки. Сказки братьев Гримм. Не те, что обработаны для детей, а те самые, настоящие, в толстой старой книжке. Девочка и боялась их и не могла не слушать. Они внушали ей ужас неожиданного и неведомого…
Условие отца было одно: чтобы она сама читала по двадцать страниц в день. В шесть лет это, пожалуй, нелегко. Но девочка читала. И рассказывала потом то, что прочла. В награду – страшная сказка на ночь. Иногда – забавная или счастливая. Они, эти сказки, казались девочке настоящими. Почти настоящими историями.
Она подросла. Но, в сущности, осталась точь в точь такой же, как в детстве. Давно уже она, мама и папа вернулись на родину, в СССР.
Девочка все так же много рисовала. Разумеется, гораздо лучше. Читала запоем. Дюма и Конан Дойл, Марк Твен и Джек Лондон, Майн Рид и Фенимор Купер, Вальтер Скотт и Ги де Мопассан, не говоря о школьной программе русской классики…
Подруг было мало. Девочка любила быть одна. Все огорчения, что приносил ей переходный возраст, она несла в себе. Она лелеяла свою печаль, как некую драгоценность, боясь утопить ее в чужом сочувствии, насмешке или грубости…
Зато все отточенней линии выводил карандаш, все более схожи получались портреты и пронзительней – изгиб одиноких берез. Она очень любила рисовать балет. Пойманное движение, неестественный, почти нечеловеческий поворот прекрасного тела, застывшая музыка…
Иногда писала стихи… Они были слабые. Девочка никому их не показывала.
Она вся была – нежный, хрупкий цветок. Чувствительна и ранима. Бледненькая и худенькая. С грустными глазами. Скромно, невзрачно одетая.
Ребенок. В душе она навсегда осталась им.
«Как ты жить будешь…» – мама говорила. «Аристократка. Вон бледная, в отца вся. Порода».
Как-то раз девочка шла по улице. Был самый конец зимы. Она очень любила это время года. Огромные сосульки, расцвеченные солнцем, твердый колючий наст – проведи ладонью! – и какой-то особый воздух… вдыхаешь и понимаешь: скоро весна! Предвкушение лучше осуществления.
Прямо на земле, расставив ящики, бабули торговали кислой капустой, огурцами, тыквой, редькой… Девочке захотелось редьки. Она любила ее с медом.
Увы! Общение с незнакомцами было для девочки пыткой адовой. Иногда в магазине очередь подходит, а она чувствует: просто не может раскрыть рот и сказать хамоватой продавщице: «три литра молока и ноль пять подсолнечного масла»…
Для девочки это было настоящим горем. Она уже заготовила фразу, спросить про редьку… Как вдруг совсем рядом, в метре, дверь магазина отворилась, из нее выскочила маленькая собачка на поводке, не больше таксы, но с разноцветными пятнистыми ушами, и набросилась с рыком на мирно жмурящегося тут же кота. Короткая схватка. Тесный, визжащий, мохнатый клубок шерсти, клыков и когтей… Девочка испугалась. Хозяйка дернула за поводок, собачка отцепилась, уходила, скалясь. Кот, гордый, взъерошенный дыбом, со стоящим хвостом, побежал за ней, рыча. Он победил!
Девочка никак не могла прийти в себя.
«Тебе чего, родная?» – спросила бабуля. «Капустки?»
Девочка помотала головой. Она силилась сказать, но мысли не шли… Отчаявшись, наклонилась, показала пальцем на редьку. «Вот это».
От страха она забыла, как называется редька…
В школе, классе в девятом, кажется, все поняли, что девочка – не такая, как все. Ее травили, преследовали, унижали…
Она всего боялась. И всех. Наглых, сволочных, быстро выросших девок, орущих, матерящихся, напрямую угрожающих ей хамоватых парней…
