Первый раз я её чуть не потеряла, когда ей было всего полтора года. Она сгорела за сутки. Скорая за скорой. Никто не мог определить, что с ней. Когда привезли в стационар, общая интоксикация организма была такой, что она попала в реанимацию с прогнозом «не выкарабкается». Меня в реанимацию не пустили. Я не спала трое суток, разговаривая с небесами, ругаясь, требуя, чтобы не смели её забирать. Я тогда ещё была сильной, тогда я не позволила страху поселиться в себе.
Потом, я её сама, своими руками почти угробила. Препаратом, которым мы пользовались много раз до этого. Я ввела его ей и вызвала анафилактический шок. Вначале не поняла, что с ней, позвонила знакомому врачу, та дозвонилась в скорую и попросила отправить на мой вызов лучшую педиатрическую бригаду города, хотя Насте было уже шестнадцать. Приехала реанимационная бригада. По часам прошло десять минут. А для меня годы прошли. Я до сих пор помню её глаза – неотрывно, неуступчиво смотревшие на меня.
Диагноз мы узнали, когда Насте четыре с половиной было. О такой генетической мутации казахстанские врачи в то время не знали. Анализы на исследование в Москву отправляли. Когда я нашла информацию, прочла, что это за заболевание, узнала статистику летальности, я решила, что у моей девочки будет всё иначе. Она не умрёт. Я не позволю! Позже выяснилось, что у неё не одна мутация. Две. Наверное, чтобы наверняка. Без вариантов. Одна из двух самая тяжёлая в этой патологии. Сама по себе без вариантов.
Я всё время была сильной и бесстрашной. И Настя была сильной. Никогда не жаловалась. Её друзья и не знали об её каждодневной борьбе за жизнь. Жила, как все. Только дышать ей было трудно. Лёгкие забиты секретом, сердце от перегрузки с каждым годом увеличивалось в размерах. Тяжело подниматься в горы, но она всё равно шла вместе со всеми. Трудно танцевать. Кашель изматывающий, его и слышать было невыносимо! она ухитрялась трансформировать в легкое покашливание, позволяя прорваться приступом только дома, когда рядом не было посторонних.
Я не могла жалеть. Боялась, что она от жалости ослабнет, а слабой ей быть никак нельзя. Надо было просто любить. А я суровой была. Чтобы ни-ни слабости. Любовь за слабость принимала.
Она кончила два ВУЗа. Параллельно, в одно время. Потом магистратуру. Пробовала писать. У неё бы получилось! Ей был присущ природный сарказм, сама себя сдерживала, боялась обидеть людей. Салтыков-Щедрин – любимый писатель.
Сломалась я года за три до её смерти. Бояться стала. Смерти её бояться стала. Один раз позволила себе допустить эту мысль, потом только слабела. А потом отодвинула от себя, как будто спрятала. А человек, живущий в страхе, он – слабый, он не может бороться. Потому и ей уже ничем не могла помочь. И не помогла. Отпустила. Понимаешь? Ей не позволяла быть слабой, а сама из слабости отпустила!
Десять лет Насти нет. У меня остались только её могила и мои воспоминания. И ещё чувство вины.
Я и чувство вины отодвигаю от себя. Прячу. Или прячусь.
Сергей сидел в изголовье кровати, опираясь спиной на подушки, и держал меня, как ребёнка, на руках. Я не знаю, в какой момент я стала говорить вслух. С первых ли образов прошлого, которым дала волю впервые за много лет, или позже? Сергей молча целовал моё мокрое лицо, а когда слова переходили в вой, только крепче прижимал к себе. Наконец, я обессилела. Он начал тихонько баюкать меня, покачиваясь из стороны в сторону. Я ещё раз всхлипнула.
– Давай-ка, Маленькая, спать будем, – прервал он своё молчание и разжал объятия.
Я вытянулась вдоль его тела и положила голову к нему на плечо. Прижавшись щекой к моему лбу, он прошептал:
– Каждый человек может сделать только то, что он может сделать, Лида. Сверх меры никому не посильно. – Помолчал и добавил: – Ты не одна, Маленькая, слышишь, я всегда буду рядом с тобой!
«Без Насти я одна, теперь навсегда одна, Серёжа!»
Утро встречало солнцем. Через проем двери я увидела лучик на полу гостиной и улыбнулась.
– Проснулась? – спросил Серёжа.
Я потянулась. Глаза ещё не хотели открываться, а, может, и не могли после вчерашних слёз.
Сергей наклонился надо мной, и я перевернулась на спину. Теплые, сухие губы нежно коснулись моих век. Поцеловали щёки, подбородок, остановились у рта, и он прошептал:
– Малышка, просыпайся. Я отвезу тебя в спа-центр, там доспишь.
Я закинула руки ему за шею и прижалась к его рту. Очень бережно он поцеловал мои губы. Стесняясь, едва слышно, я шепнула:
– Я хочу тебя.
Сергей замер, осознавая сказанное… застонал и дал волю желанию.
