— Спрашивать я у нее, конечно, не буду, но замечаю, что она любит заглядывать, когда мои мальчики приходят ко мне. Только кто-нибудь из них придет, она тут как тут. Иногда я сержусь, а потом думаю, ну что это я, ведь у нее никого нет. Во время войны у нее был ребенок, но не от мужа. Тот служил, а когда вернулся, не позволил ей оставить младенца. Всего-то ему тогда несколько месяцев было, еще грудь сосал! А муж пришел вечером, дал ей подписать бумаги, мол, отказываюсь и отдаю на усыновление, и на другой день унес малыша. Сам он умер через год, муж-то, а она так и не узнала, где ее ребенок. Теперь ей пятьдесят, но все не может забыть, говорит, с годами только хуже становится. Потом издали новый закон, по которому усыновленные дети могут узнать, кто их настоящие родители, если им хочется. А родителям никаких прав не дали. Плохо это. Пегги читала мне об этом законе и все плакала, плакала. Она как будто заново все пережила, понимаете, заново пережила свою потерю и теперь все время думает об этом. Еще и возраст, конечно. Я уж ей говорю, вот я пятерых вырастила, и ребята хорошие, слава Богу, а не могут они заменить мне мужа. Ни один ребенок не может заменить мужа. Так я говорю Пегги, когда ей совсем плохо.
— Мало утешительного, если она и мужа тоже потеряла, — пробурчала Малышка. Она написала Пэнси:
— Какая ужасная история! Вы не знаете, кто это был? Девочка или мальчик? У Пегги?
— Нет, не знаю, милая. Она не говорила, а я не спрашивала. Что уж сыпать соль на раны!
У Эйми родился сын. Роды прошли легко, сообщил Дикки, когда Малышка позвонила ему. Эйми «в отличной форме», и «все» не могут нарадоваться на малыша. Дикки сказал, что он «потрясающий парнишка».
Хотя Малышка уже была знакома с таким способом Дикки выражать свои чувства, теперь ей показалось, что его неумеренная эмоциональность, принятая в баре, призвана скрыть неловкость. Очевидно, что «все» — родители Дикки, Джеймс — уже видели новорожденного. Также очевидно, что для Дикки ее визит был бы неприятен: нехорошая, прячущаяся ото всех мачеха была бы как злая фея у колыбельки его сына! Ну что ж, отлично! Если ее не зовут, напрашиваться она не станет! Малышка прислонилась к стене, изо всех сил сдерживая нахлынувшую на нее ярость, похожую на приступ внезапной и тяжелой болезни.
Она закрыла глаза, едва справляясь со своим дыханием.
— Я очень рада, Дикки. Передай мои поздравления Эйми.
— Конечно. Конечно, передам.
Он помедлил, потом вдруг рассмеялся, как будто удивившись.
— Скажи ей, — ласково проговорила Малышка, — что я очень хочу повидать ее и малыша, но подожду, пока они выйдут из больницы. Думаю, у нее и без меня избыток посетителей, так ведь?
— В общем, да, — ответил Дикки и опять неловко рассмеялся.
— Ох уж эти нетерпеливые дедушки и бабушки! — подыграла ему Малышка. — На кого он похож?
— Не знаю. Правда, не знаю. Маленький лысый старичок. Эйми говорит, он в меня, но думаю, это не комплимент.
— Вы уже решили, как назовете его?
— Наверно, Ричардом. Эйми хочет, чтобы он был Ричардом Мерлином. А я думаю — Ричард Джеймс.
— Разумно, — согласилась Малышка. Она подумала, что после этого Джеймс наверняка увеличит им содержание! Ее мысленному взору явился Дикки — красивый юноша с квадратным лицом и твердым квадратным ртом, как щель в копилке. Бедный малыш, если он в самом деле похож на отца! — Что толку называть его в честь мертвого волшебника?
Дикки довольно долго молчал.
— Думаю, это немного вызывающее имя. Мальчику нелегко придется с ним в школе.
— А, ну конечно, — откликнулась Малышка. — Конечно. Я понимаю. Наверно, ты прав.
Опять наступила пауза.
— Я передам Эйми привет от вас.
— Спасибо.
— Знаете, Малышка, она очень
Лишь положив трубку, Малышка поняла, что это был упрек в ее адрес. Дикки ждал, что она спросит, когда можно прийти в больницу, а она не спросила, и он обиделся за Эйми. И справедливо обиделся, подумала Малышка. Ужасно глупо! Так не понять друг друга! И она хороша — злая, мстительная, эгоистичная. Ну с чего она взяла, что Дикки отстранил ее как «ненастоящую» мать Эйми, несмотря на всю ее любовь и заботу, когда
И все-таки Малышка не могла до конца успокоиться; темная, ничем не оправданная злость не давала ей покоя, перекрывала, как опухоль, горло, душила ее.
Малышке не хватало воздуха. Она вышла из дома и быстро зашагала по улице, едва не побежала, что-то бормоча себе под нос, как бы заново произнося свою часть диалога. Надо было спокойно поговорить с Дикки, четко разъяснить ему, что она думает.
— Я люблю Эйми как родную дочь. На самом деле она и есть моя родная дочь. Я растила ее с шести лет. Разве это ничего не значит? Узы крови — это несущественно, примитивно, это совсем ничего не значит.
