— «Я не настоящий певец»… — медленно разобрал, щурясь без очков Янкель Шейфер. — Да кто же такую глупость вам внушил?!.. — возмутился импресарио. — Люди любят ваши песни. За радость. За бойкие мелодии, за юморок специфический. За то, что свободные они. И подумаешь, если их не признает Союз композиторов?!.. И кто только выдумал эту глупость: делить песни на первый и второй сорт? Ерунда это. Вот артистов точно можно поделить. Есть артисты, которых публика слушает, и есть артисты, на которых публика засыпает. А все остальное — от лукавого! И не знаю я, зачем вы так хотите все поменять и отказаться от своих прежних песен? Если уж судьбой уготовано, что они у вас лучше всего получаются — так и надо их петь! Какой смысл сопротивляться божьему промыслу?..
Алеша молчаливо улыбнулся. А строгий Янкель тяжело вздохнул. И я спохватился, что мне надо бежать. Старый импресарио пообещал посидеть с Алешей, развлекая примолкшего певца разговорами, и попутно учить уму-разуму. Янкель слышал про проблемы с голосом. И тоже не одобрял планы скоропалительной операции.
Выскочив на лестницу, я дал себе волю и чуть не кубарем слетел вниз. Я уже знал, что Лев Рудик в обычной жизни работает завхозом в районном исполкоме. Здание районной власти располагалось в двух кварталах. Я торопился застать Льва Евгеньевича на работе. Потому что ближе к вечеру Алешу мог забрать его племяш. А я поклялся этого не допустить. Вот и промчался эти два квартала бегом.
У себя в кабинете Рудик разговаривал с кем-то по телефону. Причем разговор шел важный. Потому что при виде меня он только удивленно поднял брови, но речи не прервал.
Я стоял и сочинял в голове то, что должно было его убедить. Поэтому особенно не прислушивался к разговору, пока наш одесский продюсер не отчеканил в трубку.
— Брось меня стращать, Василич! Я, в отличие от тебя, тюремную шконку хорошо себе представляю. И с блатными всегда умел находить общий язык.
Тут уже я напрягся. Ведь такой разговор он мог вести только с Ленинградом.
— И твоего Беса не боюсь! Заруби себе это на носу. И так со мной разговаривать не надо. И не такие базары держать приходилось…
Рудик без раздумий повесил трубку.
— Коллега твой питерский забеспокоился! — пояснил он, недовольно крякнув. — И откуда только узнали, что вы у меня в Одессе? Вы ничего такого домой не сообщали, Сережа? И тут нигде не засветились?
Я ответил отрицательно, хотя и смутился, вспоминая инцидент в картежном притоне. Откровенно говоря, я сразу опасался, что известие о нашей одесской гастроли могло прийти в Питер по «блатному» устному телеграфу. Но не подозревал, что это случится так скоро.
— Предлагает мне с ним Алешу делить, — усмехнулся Рудик, кивнув на телефон. — Что за люди! Знал бы он, в каком состоянии Алеша сейчас, так и денег на междугородний разговор пожалел бы, наверное!
— Лев Евгеньевич! Мы не имеем права Алешу искалечить, — начал я, все еще не избавившись от смущения. — Мы обязаны хотя бы показать его другому врачу.
— Так времени нет, Сережа! — развел руками продюсер. — Ты же слышал, что Вадим сказал? Ситуация ухудшается, он уже начал задыхаться. Ты можешь поручиться, что он ночью в ящик не сыграет, и мы к утру не будем иметь на руках свежий труп?..
— Ручаюсь вам! — горячо заявил я. — Вадим ошибается! Это же народный артист! А если изуродовать его горло, уже не только вы, его уже никто никогда записать не сможет!..
Рудик посмотрел куда-то в сторону.
— Ты Сережа — молодой еще, — тяжело вздохнул он. — И тебе еще не понятно, что значит, когда речь идет о самой жизни. Вот если помрет Алеша — тогда уже точно никто нигде его не запишет. И о деньгах, о бизнесе уже думать не приходится, нам с тобой не повезло…
Он неправильно понял меня. И это было обидно. По его тону я понял, что на союз со Львом Рудиком не могу рассчитывать бесповоротно. Оставалось только бежать назад. Хватать Алешу и силком тащить его в ближайшую поликлинику. В коридоре я мельком бросил взгляд на стенные часы. Они показывали полшестого. Еще оставалась слабая надежда застать на месте какого-нибудь задержавшегося на приеме ЛОРа или хотя бы терапевта.
Но, взбегая по лестнице к нам на четвертый этаж, я столкнулся с аккуратно спускающимся Янкелем Шейфером.
— Как там Алеша? — спросил я, инстинктивно пугаясь.
— А разве вы не столкнулись у подъезда? — удивился старый импресарио. — За ним минуту назад заехал Вадим и увез готовить к операции. Мне не удалось их отговорить. Вот еще вспомните мое слово: раз эта история так неудачно началась — закончится она еще хуже…
В ответ я застонал и сел на деревянную ступеньку, обхватив голову. Нетерпеливый отличник уже успел побывать здесь до меня. Он заявился раньше времени. Торопясь забрать пациента, чтобы поскорее приступить к операции. И Алеша даже не вспомнил, как я умолял его ни на что не соглашаться без меня, пока не вернусь. Как завороженный, повинуясь странной, оборотной стороне таланта, которая заставляет разрушать себя.
