«Михаил Андреевич, – вспоминал Воротников, – постоял, сощурившись, посмотрел в зал, улыбнулся и, не проходя далеко, вышел. По его просьбе немного прошли от вокзала по Советской улице (бывшей Большой Дворянской). Вернувшись к вагону, он объяснил нам причину своего интереса.
В 1920 году юный Миша Суслов пришел пешком в Сызрань из Хвалынского уезда Саратовской губернии, где работал в комитете бедноты. Потолкался здесь на вокзале и в городе несколько дней и уехал в Москву учиться. С тех пор в Сызрани не был. Сейчас, вспоминая об этом, он оживился, говорил быстро, с радостными интонациями.
Ему импонировало, что сохранилось здание вокзала, на том же месте ресторан, да и главная улица мало изменилась. Мы ожидали разноса за вокзальное бескультурье, а ему, наоборот, все понравилось, напомнило юные годы…»
Но это было редчайшим движением души.
Суслов был фантастическим догматиком и не допускал ни малейшего отклонения от генеральной линии. Он органически боялся живого слова и гноил тех, кто пытался выйти за разрешенные рамки. Академик Георгий Арбатов в свойственной ему образной форме так сказал о Суслове:
– Михаил Андреевич всегда знает, где яйца, и, как их ни прячь, не закутывай, он их сразу увидит и… чик, отрезал.
Михаил Андреевич следил за каждым словом, контролировал в партийном хозяйстве любую мелочь. Анатолий Черняев, который был заместителем заведующего международным отделом ЦК, вспоминает, как Суслову принесли проект решения политбюро, в котором только что закончившийся визит Брежнева в ФРГ назывался «историческим». Михаил Андреевич выражение «исторический визит» заменил на «политически важный». И пояснил: генеральному секретарю предстоит визит в Чехословакию, вот он и будет (!) историческим…
Как бы отнесся Михаил Андреевич к посетителю, который заговорил бы с ним о неладах в семье генерального секретаря?
По неписанным правилам партийной этики, все проблемы, связанные с семьей генерального секретаря, председатель КГБ обсуждал с ним один на один – и то, если ему хватало решимости. Однажды Андропов робко завел речь о том, что муж медсестры, которая ухаживает за генеральным секретарем, слишком много болтает, поэтому, может быть, есть смысл сменить медсестру? Имелось в виду, что между Брежневым и медсестрой возникли отношения, выходящие за рамки служебных.
Брежнев жестко ответил Андропову:
– Знаешь, Юрий, это моя проблема, и прошу больше ее никогда не затрагивать.
Об этой беседе стало известно лишь потому, что Андропов пересказал ее академику Чазову, объясняя, почему он больше никогда не посмеет вести с генеральным секретарем разговоры подобного рода. Юрий Владимирович Андропов просто боялся лишиться своего места. Многоопытный Михаил Андреевич Суслов тем более не стал бы влезать в личные дела генерального секретаря. Да и не посмел бы никто прийти к нему с такими делами, зная его отношение к законам аппаратной жизни. Форма для Суслова была важнее содержания.
Когда состояние Брежнева ухудшилось, вспоминает академик Чазов, и нужно было как-то повлиять на генерального секретаря, чтобы он соблюдал режим и заботился о своем здоровье, Андропов не рискнул сам заговорить об этом с Леонидом Ильичом. Он пошел к Суслову. Тот был страшно недоволен, что к нему обращаются с таким вопросом, вяло сказал, что при случае поговорит с Брежневым, но ему явно не хотелось это делать.
А мог ли кто-нибудь еще в высшем эшелоне власти рискнуть и вмешаться в личные дела генерального секретаря? Начальник столичного управления госбезопасности Алидин рассказывал, как однажды член политбюро и первый секретарь Московского горкома Виктор Васильевич Гришин попросил его зайти, чтобы посоветоваться по щекотливому вопросу.
У Гришина только что побывал болгарский посол и рассказал о том, как в Болгарию приезжал сын Леонида Ильича – первый заместитель министра внешней торговли Юрий Брежнев со своей секретаршей. По словам посла, сын генерального вел себя недостойно. В результате по Болгарии пошли нехорошие разговоры о Леониде Ильиче и его семье.
Юрий Брежнев, удивительно похожий на отца, сначала был торгпредом в уютной скандинавской стране, потом вернулся в Москву и проделал стремительную карьеру в Министерстве внешней торговли. Его погубила страсть к горячительным напиткам.
Гришин сказал Алидину, что считает необходимым поставить в известность о поведении Брежнева-младшего самого Леонида Ильича, но на всякий случай решил посоветоваться. Опытный генерал госбезопасности категорически не советовал Гришину этого делать:
– Леонид Ильич подобный разговор может расценить как вмешательство в его личную жизнь. Ведь посол Болгарии мог и сам встретиться с Леонидом Ильичом и рассказать ему о сыне, а он сделал хитрый ход, подбросив эту проблему вам…
Так что же произошло с Цвигуном в тот январский день?
Семен Кузьмич давно и тяжело болел, у него нашли рак легкого. Сначала прогнозы врачей были оптимистическими. Евгений Чазов вспоминает: «С.К. Цвигун был удачно оперирован по поводу рака легких нашим блестящим хирургом М.И. Перельманом…»
