«Знамя» - толстый литературный журнал, издающийся с 1931 года, в котором печатались корифеи советской литературы, а после 1985 г. произведения, во многом определившие лицо горбачёвской перестройки и гласности. Сегодня журнал стремится играть роль выставки достижений литературного хозяйства, публикуя не только признанных мастеров, но прозу и поэзию молодых писателей, которых критика называет будущим русской литературы.
Знамя» - толстый литературный журнал, издающийся с 1931 года, в котором печатались корифеи советской литературы, а после 1985 г. произведения, во многом определившие лицо горбачёвской перестройки и гласности. Сегодня журнал стремится играть роль выставки достижений литературного хозяйства, публикуя не только признанных мастеров, но прозу и поэзию молодых писателей, которых критика называет будущим русской литературы. http://magazines.russ.ru/znamia/
Востребованное наследство
Алексей Цветков.
Эдем и другое. М.: ОГИ, 2007; Алексей Цветков. Атлантический дневник. М.: Новое издательство, 2007.
Атлантический дневник вышел сначала избранными местами (17 эссе) под обложкой книги Эдем и другое в соседстве с поэтическим избранным Алексея Цветкова. В отдельное издание дневника вошло уже около полсотни статей, а это, кстати, всего лишь одна пятая от тех передач, что Цветков выпустил в эфир на радио Свобода с 1999-го по 2004 г.
Композиция Эдема и другого расставляет вехи творческого пути Цветкова: разработка оригинального, адекватного времени языка в стихах 7080-х, ныне классике периода; семнадцатилетний перерыв в стихотворчестве, работа над прозой (представленной в книге лишь радиоэссеистикой); возвращение в поэзию в 2004 году. Не сыграла ли активно интеллектуальная работа в перерыве от стихов определенную роль во втором рождении поэта? Утвердительный ответ не исключен. Так, в размышлениях Цветкова об атеизме Альбера Камю (эссе После Камю) прочитывается пролог к книгам стихов Шекспир отдыхает и Имена любви.
Родственны также другие мотивы поэзии и эссе с такими проговаривающимися названиями, как Любить дальнего, Штурм вечности, Все, что имеет место, Говорящий правду. Мудрено горевать если в горле застрял акробат / отстегнувший под куполом веру и выбравший правду из новых стихов Цветкова о судьбе его религиозного поиска всей жизни; а говорящий правду из эссе это Джордж Оруэлл, о ком автор Атлантического дневника рассказывает, превозмогая обожанье (успешно превозмогая!). Для него, можно предположить, автор 1984 тот камертон, по которому он настраивал голос своих радиопередач. Кто из публицистов или поэтов, однако, не претендует на голос правды? Но не для всех она становится прямо-таки манией, высшей ценностью жизни. И отсюда место Америки в судьбе Цветкова, распростившегося с империей лжи больше тридцати лет тому назад.
О том, как обрел свой дом в Америке, он написал после переезда на службу в Европу слегка ностальгические эссе Сумма прописью, или Ненужное зачеркнуть, У нас в Мичигане. Несколько позже, уже для радио и потому в более эпическом тоне, передача за передачей (Дома, Северо-восточное королевство, Цирковой манеж истории, Дни гнева, Кто зажигает звезды и многие, многие другие), набрасывает он портрет своей Америки ее он, можете быть уверены, отличает от Америки стереотипов.
Поэту, чей путь всегда одиссея (если согласиться с таким исследователем поэтического сознания, как Хайдеггер), найти дом в эмиграции невозможно, но вот Цветков опровергающий пример (если не принимать во внимание то счастливое обстоятельство, что его жизненный путь пока не завершен). Было бы недальновидно искать тому непосредственное подтверждение в стихах Цветкова (стихотворение кеннеди кеннеди кинг и прочие жертвы одно из немногих исключений) с их метафизической устремленностью, только усилившейся после второго рождения (несмотря или, скорее, смотря на отсутствие богов), но в какую сторону света смотрит этот поэт, когда возвращается на землю, автор Атлантического дневника не скрывает.
Центральную свою задачу радиопрограмма Цветкова видела в освещении социально-культурной жизни США. Работающей оптикой стало преломление Америки на фоне планеты в сознании американской интеллектуальной элиты политологов, историков, философов, литературоведов. И в сознании автора комментатора книг и статей своих сограждан, не без удовольствия расставляющего все пропущенные коллегами точки над i (на что дружественно ядовитых чернил у него всегда хватает). Оттого и дневник. А почему атлантический, не просто американский? Возможно, потому, что в Америке автор не жил в годы работы на Свободе и судил об американских делах через Атлантику, из Праги. Большое видится на расстоянии с одной стороны; с другой утрачивается фасеточность зрения, характерная для жизни дома.
