– Дай мне сказать. Вчера у Мари Рокур, – она затащила меня к себе после маскарада, – я видела на стене большую карту Франции. Рокуры втыкают в неё булавки с разноцветными головками, которые обозначают войска. Очень интересно – сразу видно, где находятся враги. Эти Рокуры такие патриоты! Я тоже хочу знать, что происходит на границах.
– Конечно, я достану тебе карту, Софи. Только зачем тебе много булавок? Достаточно одной большой булавки, которая будет показывать тебе местонахождение полковника Фавье.
– Насмешник! «Разлука? Я не боюсь её, ведь ты не сможешь покинуть мое сердце», – говорит Матильда своему другу у госпожи Коттэн. Смейся, смейся, но только после того, как найдешь у своего Мольера что-нибудь столь же возвышенное… Лучше расскажи, что нового в городе и как ты встретил Новый год.
– Что нового? В Париже скоро нечего будет есть. Пока ещё можно достать самое необходимое и кое-какие сласти, но это все. Говорят, что в провинциях гавани забиты товарами, однако никто не хочет везти их в Париж… Я зашел в «Погреб»[38] – там дурно кормят, зато хорошо поят, – поэты не переносят плохого вина, оно убивает поэзию. Было, как всегда, весело… Дезожье[39] в своём председательском колпаке был уморителен и, Разумеется, пьян, как всегда… В этот раз он подражал одному строгому судье, который заснул во время слушания дела, а проснувшись, закричал: «Повесить его! Повесить!» – «Кого, ваша честь? Речь идёт о луге». – «Тогда скосить его! Скосить!» Умора!.. Я читал свои новые куплеты, послушай, кстати, и ты:
Всем понравилось, а тебе, Софи? Их даже успели переложить на музыку – получилось весьма недурно… Что ещё? Был Беранже, забавный тип. Я, кажется, рассказывал тебе о нем? Нет? Ну как же – он входит в моду. Старик в свои тридцать четыре – плешивый, бледный, длинные волосы по плечам… Он сам рассказывал, как в двадцать лет не записался в конскрипты, и это сошло ему с рук: никому не пришло в голову тащить его к военному комиссару – так он был стар на вид. Да я говорил тебе про него, вспомнила?.. Он опять читал свои куплеты – «Короля Ивето» и ещё кое-что, не для дамских ушей…
– Люсьен, прочти!
– Ты с ума сошла, я в ответе за твою нравственность перед полковником Фавье!
– Кто это говорит? Недоучившийся школяр!
– Нет, правда не могу, сестренка, – язык не поворачивается. Я попрошу у него в следующий раз переписать. Уповаю на то, что к тому времени ты будешь замужней дамой и я не растлю невинность… Кстати, Беранже говорит, что сочинял эти куплеты, чтобы развлечь своего больного друга, какого-то художника. Думаю, что его друг выздоровел – тут и мёртвый расхохочется!.. А знаешь, чем он объясняет откровенность своих сюжетов?
– Своей распущенностью?
– Это с его-то внешностью? Нет – своей гражданственностью.
– Как это?
– Говорит, что мысль, стесненная в выражениях деспотизмом цензуры, стремится перейти границы дозволенного. Представляешь – скабрезность как оппозиция! Каков?.. Он мне нравится – забавный малый.
– Ты так и просидел там всю ночь?
– Нет. Ты уже слышала, что на Тюильри завесили чёрным крепом знамя? Так вот, это сделали мы.
– Мы? Ты?
– Нет, Беранже. Но с нашей помощью.
– Ты не шутишь? Как это было?
– Ночью мы вышли подышать свежим воздухом – многим это было необходимо. На цоколе колонны Великой армии[40] мы увидели листовку роялистов, обращенную к союзникам: «Просят приходить скорее: колонна готова упасть». Беранже с каким-то бешенством сорвал её и стал вопить на всю улицу, что Наполеон предал свободу и что теперь, по его вине, страна вновь ляжет под Бурбонов. Дезожье и все мы успокаивали его, но он все кричал, что свобода в трауре и он, как поэт, должен объявить об этом всем. Дезожье возразил ему, что поэзия существует не для всех, а для избранных. «Тогда к черту поэзию! – заорал Беранже. – Отвлеките караул перед Тюильри, и я сделаю так, что утром все будут знать о том, что свобода в трауре». Мы подошли к гренадёрам, и я стал читать им «Балладу о толстухе Марго» Вийона: